Мама очень любила готовить и принимать гостей. Часто это было утомительно, но всегда приятно; я уже с раннего детства испытывал гордость за отца, за его авторитет. И то, что я с молодости понял, какие ценности и человеческие качества должны преобладать у человека, – в этом заслуга моих родителей, этому я научился у них.

Я усвоил, в частности, одно важное качество – вся жизнь отца была связана с работой, с общением с людьми. Именно от него я получил в «наследство» весьма трудную привычку, которой и мой отец, и я следую всю жизнь. Каждый год отец с мамой и со мной ездили в отпуск. Мы предпочитали Подмосковье или Рижское взморье, но при этом всегда во время отпуска отец работал. Мама часто выражала свое неудовольствие и огорчение, однако папа был непреклонен.

И сегодня окружающие меня люди имеют ко мне те же «претензии». Каждый год последние десять лет я тоже провожу в Подмосковье или за границей, предпочитая Францию или Англию, а в последние пять лет – Германию.

И я, так же, как мой отец, работаю в отпуске практически каждый день. Учитывая множество моих обязанностей, я работаю над книгами в основном именно в отпуске и написал в последние пять лет три больших монографии. И эту привычку я не могу, да и не хочу менять.

Тогда, в папины времена, средства коммуникации не играли столь значительной роли, как сегодня, поэтому папа мало говорил по телефону; дома он вообще этого избегал, особенно в отпуске. В этом отношении я сейчас попал в жизненную ловушку; помимо привычки работать, много времени уходит на телефоны (и обычные, и мобильные). Видимо, следует упорядочить все эти общения, учитывая многие факторы, в том числе и возрастные.

Еще одна сфера деятельности отца – его международные контакты. Долгие годы он был председателем международной Комиссии по библиографии, играл фактически ведущую роль в совещании директоров национальных библиотек тогдашнего «социалистического лагеря». Отец не очень любил «путешествовать» по заграницам, но, насколько я помню, он побывал практически во всех странах социализма.

Тогда была иная идеологическая атмосфера. «Старший брат» уже в силу своего положения считался лидером и фактически руководителем, в данном случае, сообщества директоров библиотек стран социализма. Но уже тогда, и особенно сейчас, для меня совершенно очевидно, что это положение отца не было только следствием отношений, сложившихся внутри социалистического лагеря.

Авторитет отца был подкреплен, а может, и более всего зависел от его личности, от уважения к нему как ученому и человеку. Когда сегодня я реализую свои функции председателя Ассоциации директоров институтов истории стран СНГ, передо мной всегда стоит пример отца. Он уважал своих зарубежных коллег, не терпел чванства и подчиненности; его главным качеством была терпимость к иным взглядам и вкусам.

Он был с ними на равных, и они платили ему той же монетой.

Уже в 70-х годах в нашем ЦК партии много занимались изучением ревизионистских настроений в социалистических странах, в том числе и в библиотечном деле. Отец, конечно, работал в той идеологической системе, в контакте с отделом ЦК. Но, как я помню, в общении отца с представителями зарубежных стран идеологические стереотипы не играли существенной роли.

Хорошо зная настроения западных коллег (например, в области истории), я всегда ощущал уважение и признание отца со стороны и западных коллег, находившихся на других идеологических позициях. Кроме того, они хорошо знали порядочность отца. Из мемуаров тогдашней заведующей отделом рукописей Ленинской библиотеки С.В. Житомирской и из архивных документов можно выделить лишь один маленький пример. В США вто время значительную активность развивал один из крупнейших американских советологов Ричард Пайпс, автор ряда трудов по истории России и Советского Союза. В процессе подготовки книг Пайпс запросил разрешение поработать в Отделе рукописей Ленинской библиотеки. И отец, который в то время исполнял обязанности директора библиотеки и хорошо понимал «образ» Пайпса в нашей стране, дал такое согласие, что вызвало резкое недовольство в идеологическом Отделе ЦК.

Я хорошо помню, какие отношения и контакты имел отец с руководителями библиотек и известными учеными библиотековедами в западных странах. И в итоге фигура отца как бы символизировала признание нашего опыта и внутри страны, и в странах социализма, и на Западе.

Путь отца к такому признанию был нелегким. Я приведу лишь несколько примеров. Наиболее трудным для него был период начала 50-х годов. В стране набирала силу кампания против космополитизма. И в ее разгар появилась разгромная статья в «Литературной газете» о библиотечном институте, о космополитическом, сионистском гнезде, которое свили космополиты в институте.

Далее следовал набор фамилий лиц еврейской национальности, которые «заняли в библиотечном институте руководящие позиции». Среди упомянутых в статье фамилий фигурировал и мой отец, который обвинялся в том, что, будучи заместителем директора, подбирал такие кадры и покровительствовал им.

Последствия этой публикации были весьма серьезными. Химкинский райком партии, в ведении которого находился институт, завел дело о библиотечном институте и персонально об О.С. Чубарьяне.

Я прекрасно помню те тревожные недели, когда отец ждал решающего заседания бюро райкома и предполагал самые различные решения, в том числе и в отношении его самого, ожидая и самого худшего. Заседание бюро откладывалось несколько раз, и в последний раз оно было назначено на 10 марта 1953 года.

Но, как мы понимаем, все изменилось после 5 марта, и больше райком партии к этому вопросу не возвращался.

Следующий серьезный кризис для отца был связан с последними годами его жизни. Фактически он был руководителем Ленинской библиотеки, но формально министерство культуры не назначало его директором, сохраняя в течение длительного времени его положение как и.о. директора. Сегодня трудно точно определить причину таких действий работников и руководителей министерства. Говорили, что в рамках тогдашних веяний в ЦК не хотели иметь на посту директора – человека с нерусской фамилией.

Но наиболее тяжелым для отца было то, что назначенный директором библиотеки человек начал всячески третировать отца, подрывал его позиции и внутри, и вовне библиотеки. А сменивший его вскоре другой директор, хотя и был учеником отца, фактически отравил ему последние годы жизни.

К сожалению, обычная человеческая несправедливость и жестокость, равнодушие чиновников и приспособленцев всегда разрушающе действует на ранимых людей, не искушенных в интригах и пасующих перед напором закулисных манипуляций.

И если можно говорить о том, что состояние нервных клеток влияет на происхождение многих, в том числе и самых страшных болезней, то я думаю, что на болезнь отца и его уход из жизни немалое воздействие оказало и его общее психологическое состояние.

Но, как я уже писал, отец был плохо приспособлен к тем методам, которые применялись против него, не хотел и не мог что-либо им противопоставить.

При постоянной загруженности организационными делами все свое внимание отец всегда уделял научной работе. Он часто использовал для своих докладов материалы, которые ему готовили сотрудники, но сами доклады, а тем более все его личные работы – книги, статьи и т.п. –писал сам, причем увлеченно, часто засиживаясь за письменным столом до глубокой ночи.

Вообще отец был необычайно четко организованным человеком. Практически каждый год – 1 января, после новогодней ночи – любимым и обязательным для него делом было составление подробного календаря своих занятий на наступающий год.

Он и меня приучил к этому; теперь я также привык к такому распорядку, и мне тоже комфортно и весьма приятно составлять расписание жизни на год.

Ярким примером организованности отца и приверженности науке может служить его поведение в годы войны. После ранения на Ленинградском фронте около 3 месяцев отец находился в госпитале в Ленинграде. Госпиталь был расположен недалеко от известной библиотеки им. Салтыкова-Щедрина. И каждый день после больничных процедур отец на костылях ходил в библиотеку, итогом чего стала его кандидатская диссертация на тему «Техническая книга в эпоху Петра I».