Интерес к этой стране объяснялся и подогревался несколькими обстоятельствами.

Во-первых, это было следствием моих занятий в течение многих лет историей европейской идеи и в более широком плане проблемами европеизма. Франция была много десятилетий мотором европейской интеграции (особенно в послевоенные годы). Но и в более отдаленной ретроспективе французская элита постоянно ассоциировала себя с Европой, с ее ценностями, культурой и преобладающим влиянием на европейском континенте. Начинать можно с «великого европейского проекта» герцога де Сюлли, с европейских планов Сен-Пьера и Руссо, с гегемонистских идей Наполеона Бонапарта. Европейские амбиции Франции перешли и в ХХ столетие. План Аристида Бриана в конце 1920-х годов и вклад отцов-основателей Европейского Союза Жана Монне и Мориса Шумана символизировали «французский европеизм» ХХ века.

Поэтому Париж был для меня Меккой европейских идей; поездки во Францию стимулировали мой интерес к изучению истории Европы и, главным образом, европейских идей и проектов.

Во-вторых, пребывания во Франции были связаны и с моей многолетней деятельностью в Международном Комитете исторических наук, где в течение длительного времени именно французские представители играли заглавную роль, как бы заказывая музыку для сотрудничества историков на международной арене.

Кажется, почти ни у кого не вызывало сомнений, что именно Франция должна была занимать пост генерального секретаря Международного Комитета исторических наук. И до определенного времени эта традиция не нарушалась. И мои частые поездки в Париж имели целью встречи и контакты с французскими представителями МКИНа, многих международных комиссий и ассоциаций.

Сюда же следует отнести и те годы моей жизни, которые связывали меня с ЮНЕСКО, штаб-квартира которой, как известно, также находится в Париже.

В-третьих, последние 20–25 лет и я лично, и Институт всеобщей истории РАН были связаны с целым рядом французских научных организаций и университетов. Это прежде всего Дом Наук о человеке (Maison des Sciences de L’homme), Национальный научно-исследовательский центр (Centre national de la recherche scientifique, CNRS), Сорбонна (Университеты Париж I и Париж IV), Высшая школа социальных наук (École des hautes études en sciences sociales) и другие организации. Пожалуй, по степени интенсивности период с начала 1980-х и до второй половины 1990-х годов в наших контактах с Западом Франция занимала первое место, и это также было одной из причин моих частых поездок в эту страну. Ситуация начала меняться с середины 1990-х годов, но это уже другая история.

Мои контакты с французскими учеными и с отдельными историками и политологами вписывались в общий контекст наших отношений с Западом и в активное включение Института всеобщей истории РАН в международное сообщество историков.

Французская историческая наука в послевоенные годы оказывала не просто заметное, но и в каком-то смысле преобладающее влияние на мировую и особенно европейскую историографию. Видимо, это было связано с традициями и опытом гуманитарного знания во Франции еще с XIX столетия.

Я уже упоминал, что на положение французской исторической науки в послевоенные и особенно в 60–90-е годы XX века сказывалось и то обстоятельство, что в Париже располагалась штаб-квартира ЮНЕСКО, в деятельности которой гуманитарной проблематике принадлежала ведущая роль, а также и то, что в Международном Комитете исторических наук именно французские представители по традиции занимали пост генерального секретаря (т.е. ключевой фигуры всемирной организации историков).

Я помню генерального секретаря Мишеля Франсуа (одновременно бывшего директора École de Chartres), которого сменила Элен Арвайлер, чьи энергия и амбиции в весьма значительной степени повышали общий статус французской историографии.

Ее сменил на посту генсека Франсуа Бедарида, после которого на 10 лет этот пост ушел к канадцу Жан Клоду Роберу, что было знáком признательности мирового исторического сообщества Канаде за прекрасное проведение очередного мирового конгресса в Монреале.

А уже на Конгрессе в Амстердаме в 2005 году все стало на свои места, и пост генерального секретаря вернулся к Франции. Им стал профессор Сорбонны (Университет Париж IV) Робер Франк.

Но несмотря на все это, можно было видеть, как постепенно снижался вес и значение исторических исследований во Франции. Ушли из жизни столпы и мэтры французской и общеевропейской историография Фернан Бродель, Жорж Дюби и Жак Ле Гофф, фактически закончилась эпоха знаменитой французской школы «Анналов», занимавшая в 1950–1980 годы умы историков во всем мире.

И это привело к явному снижению влияния французской историографии, что, в частности, проявилось и на мировых конгрессах историков. Если посмотреть на программы конгрессов 1960-х – начала 1980-х годов, то видно явное преобладание французских ученых, причем по всем периодам и темам исторического знания.

А в программах конгрессов 1995 и 2000 годов доля французских докладов неуклонно снижается. И если участие, например, в конгрессе в Монреале было связано с непростыми финансовыми условиями, то в конгрессе в Амстердаме в 2010 году (в трех часах езды от Парижа) французам участвовать было легко и комфортно. Но и в Амстердаме французских ученых было немного.

Соответственно явно «увядает» и французская русистика. В течение многих лет во Франции выходило большое число трудов по различным периодам российской истории. Тогда же во Франции было создано несколько руссикологических центров. Можно назвать центр в École des hautes études, где работали такие известные специалисты, как Владимир Берелович, Жак Сапир, Ален Блюм, Юта Шерер и другие.

Значительный вклад в изучение России вносили ученые из Сорбонны (Университеты Париж I и Париж IV).

Многие годы меня связывали дружеские отношения с профессором Париж IV Ренэ Жиро, с которым мы немало поработали вместе. Он часто бывал в нашей стране, мы неоднократно встречались в Париже. Почти каждый год вместе участвовали в заседаниях Международной Ассоциации по истории международных отношений, президентом которой в течение многих лет был Р. Жиро.

Он интересовался историей советской внешней политики, особенно 1920-х годов, занимая в условиях холодной войны сбалансированную позицию, отличную от многих «советологов» Франции и других стран.

Ренэ был человеком общительным и остроумным. Я познакомился с ним и с его женой (полькой по национальности), которую он вскоре оставил и женился на молодой, очень красивой француженке, работавшей вместе с президентом французской комиссии по истории французской революции.

Р. Жиро неоднократно бывал в нашей стране и неизменно демонстрировал свое уважение к советским историкам.

Он начал активно заниматься проблемами теории международных отношений, но жизнь неожиданно изменила его планы. Ренэ поехал в Таиланд, чтобы посмотреть эту страну, там он подхватил какую-то болезнь. Вернувшись во Францию, начал болеть и вскоре скончался.

Место Жиро в Сорбонне занял Робер Франк. Это человек иного склада и не столь открытый. Он известен как европеист, интересующийся больше Европой, чем общей историей международных отношений. Его также нельзя упрекнуть в невнимании к историкам нашей страны. Мы с ним неплохо сотрудничали, но он всегда занят, даже французские коллеги жаловались, что с ним трудно о чем-то договариваться и даже созваниваться по телефону.

После Всемирного конгресса в Амстердаме в 2010 году он, как я уже писал, стал генеральным секретарем Международного Комитета исторических наук.

В течение многих лет русской историей во Франции занимались и занимаются по сей день три брата Береловичи – Владимир, Алексей и Андрей. У них были русские корни, все они прекрасно говорят по-русски. Владимир Берелович – один из лучших французских специалистов по истории России XVIII века, он много лет работал в École des hautes études, последние годы до выхода на пенсию был одновременно профессором университета в Женеве. Многие годы у него была русская жена.