Я познакомился с ней, когда она была ректором Парижских университетов. Была такая структура в системе французского образования. Ректор как бы объединяет Парижские университеты по решению некоторых общих проблем.

Арвейлер – одна из самых известных византинистов Франции; мое главное и наиболее длительное общение с ней происходило в то время, когда она была генеральным секретарем Международного комитета исторических наук. Но ее роль в системе французского образования и последующая деятельность выявили характерные особенности французской политической элиты того времени.

Арвейлер всегда рассматривала французское образование и науку в европейском контексте. Она, как и М. Эмар, принадлежала к тем представителям французской интеллектуальной элиты, которые очень доброжелательно относились к России, неизменно поддерживали российские инициативы и российских кандидатов на участие в многочисленных международных конференциях и комиссиях.

Я часто бывал дома у Элен, при этом она и ее супруг постоянно и очень подробно интересовались делами в России. И неизменно Арвейлеры (так же, как и Морис Эмар) с пониманием воспринимали идею о национальной специфике России и невозможности для нее просто копировать западноевропейский опыт и традиции.

Арвейлер очень уважала академика С.Л. Тихвинского, долгие годы бывшего членом МКИНа, причем подчеркивала как положительный фактор неизменную приверженность Тихвинского принципам и ценностям, которые он исповедовал многие десятки лет.

Арвейлер демонстрировала французскую систему высшего образования, решающим звеном которой была возможность выбора для студентов предметов и специальностей. Тогда эта система на фоне устоявшейся централизованной и обязательной системы казалась мало приемлемой для России. Но теперь я вижу, что при всех недостатках французский опыт вписывался в то понимание демократических приоритетов, которые имела не только французская, но и вся европейская система, которую сейчас мы пытаемся внедрить у нас, даже в столь консервативной сфере, как средняя образовательная школа.

Впоследствии, будучи на пенсии, Арвейлер снова оказалась связанной с Россией, уже в личном плане. Уже много лет назад, после длительных трудностей, ее дочь усыновила ребенка из Екатеринбурга. А сама Элен продолжала активную деятельность уже в Греции на ниве византиноведения и проблем диалога культур и цивилизаций.

Когда сейчас я бываю в Сорбонне и в других Парижских университетах, то вижу, что мало кто вспоминает бывшего ректора. Но такова обычная судьба администраторов во всех странах.

Говоря о связях с учеными Франции, я не могу не вспомнить свою короткую встречу с мэтром французской и европейской историографии Жоржем Дюби – классиком европейской истории, автором многочисленных трудов, непререкаемым авторитетом в истории Средневековья и многих других областях исторического знания. Во время одной из поездок во Францию я заехал в Экс-ан-Прованс, где жил Дюби. В это время он был уже на пенсии, но согласился встретиться со мной.

Дюби жил в небольшом уютном доме с садом. Мы сидели в этом саду и говорили об истории, о перспективах сотрудничества. Блестящий ученый, он сразу же произвел впечатление человека с глубокой внутренней жизнью; его пронзительные и добрые глаза выдавали человека мудрого и благожелательного.

Дюби – типичный француз и одновременно очевидный европеец; он стал знаковой фигурой европейской истории 60–80-х годов. Именно тогда рождался новый синтез истории и антропологии, а тема человека в истории получила иное измерение. История женщин, которую написал Дюби, была одним из ярких проявлений нового взгляда на историю повседневности.

Во время беседы Дюби выглядел порой усталым, и тогда его взгляд проходил словно мимо собеседника.

Вспоминая сегодня встречу с этим выдающимся человеком, я думаю, что с ним уходила не только выдающаяся личность, но и его эпоха. В любом книжном магазине Франции и многих других стран Европы можно найти десятки книг Жоржа Дюби, ставших классическими, и все же сегодня в мировой исторической науке уже наступают новые времена, появляются новые методы и интерпретации.

Но и в этой новой эпохе Дюби остается непревзойденным классиком и авторитетом.

На определенном этапе моей жизни американское направление занимало большое место. Причем наши связи с американцами мало зависели от внешнеполитической конъюнктуры. Годы наиболее острой и жесткой конфронтации между Советским Союзом и США были одновременно и периодом интенсивных контактов «русских» и «американцев». В сфере науки существует мнение, что интерес в США к Советскому Союзу объяснялся желанием лучше понять и узнать «главного врага».

А широкие связи 1990-х годов объясняют противоположными тенденциями – желанием США лучше понять новую жизнь в России, а в России – общим желанием улучшить международный климат.

Сейчас я очень редко бываю в США, стараюсь не летать на большие расстояния, да и старые устойчивые связи с американскими партнерами уже ушли в прошлое. Но память о 1960–1980-х годах часто дает о себе знать.

Итак, все началось в 1961 году; я был научным сотрудником Института истории Академии наук, но моя первая поездка в США никак не была связана с моей научной «карьерой».

В США отправлялась делегация Комитета молодежных организаций (КМО) Советского Союза. Принцип комплектования делегации был очевидным и апробированным. Возглавлял ее зам. главного редактора «Комсомольской правды» уже известный журналист Борис Панкин; из комсомольских активистов был и зам. председателя КМО Владислав Шевченко.

В составе делегации – шахтер из Челябинска, «ответственный работник» Братской ГЭС, аспирант из Еревана, сотрудник московского филиала ЮНЕСКО и др.

После этой поездки прошло уже более 50 лет, за эти годы я объездил много стран, в том числе не раз бывал и в США, но до сих пор вспоминаю ту первую поездку в Америку с удовольствием и волнением.

Мы провели в США почти месяц, проехав страну с севера на юг, от столицы Вашингтона до Техаса. Встречались со студентами и преподавателями, жили в кампусах, хозяева устроили нам встречи с сенатором на Уолл-стрит, с представителями масс-медиа, профсоюзных, религиозных, молодежных организаций.

Я помню, что мы отправлялись в Америку с ощущением тревоги, связанной с пониманием того, что холодная война находится в самом разгаре. В США превалировали враждебность и, в лучшем случае, явное незнание того, кто же эти «неведомые русские».

Уже после этой поездки нам показалось, что многие американские молодые люди, с которыми мы общались, как бы заново открывали для себя Россию. Они увидели, что молодые представители из мало известной им России – вполне нормальные люди, с такими же интересами, как и у людей из других стран. Мы играли с американцами в кампусах в волейбол и в баскетбол, танцевали до упаду, в том числе с экзотическими для нас черными девушками. Конечно, в беседах в духе тех времен мы защищали советские порядки, наш строй и идеологические принципы. Но делали это нормально, «играючи».

Разумеется, были у нас и грустные, и острые моменты. Помню, мы были в США в самом начале мая. Тогда 1 и 2 мая были для нас светлыми днями. Но американцы именно на эти дни оставили нас одних. Из американцев был только один из сопровождающих, служитель протестантской церкви.

Мы сказали ему, что должны отметить наш советский праздник.

Денег у нас, естественно, не было. И вот вечером мы все собрались; у нас были две бутылки водки, один граненый стакан, один огурец и кусок черного хлеба. И, к ужасу американского протестанта, мы выпили обе бутылки из одного стакана, фактически без всякой закуски. И именно тогда, мне кажется, американец понял, в чем секрет «русской исключительности» и «непознаваемости».

С другой стороны, эта поездка показала нам, что американские молодые люди такие же обычные ребята, со своими страстями и интересами, и что они отнюдь не являются адептами «холодной войны».