Отец был человеком, весьма чутко реагирующим на все, как теперь говорят, инновации, но одновременно он всегда следовал классическим образцам и традициям в науке, да и в жизни в целом. Он сам прекрасно изучил труды всех своих предшественников – и XIX, и ХХ вв. Такие классики библиотечного дела, как Н.А. Рубакин и Л.Б. Хавкина, всегда служили ему ориентирами.

И, как я уже писал, когда передо мной стоял выбор высшего учебного заведения после окончания средней школы, он мягко, но настойчиво советовал мне выбрать исторический факультет Московского государственного университета, который служил для отца символом академического классического образования.

В своих литературных и музыкальных пристрастиях отец также был академичен и, как бы теперь сказали, старомоден. Он часто перечитывал Толстого и Чехова, очень любил исторические романы.

Кстати, я перенял от отца любовь к мелодраматическим, сентиментальным кинофильмам, которые мы часто смотрели вместе. Мама не очень разделяла этих наших увлечений, все-таки сказывалось то, что она училась в Гнесинском училище по классу фортепиано. Она любила по вечерам, сидя за бехштейновском роялем, подаренном ее отцом, играть сонаты Бетховена и Шопена, посмеиваясь над нашими увлечениями Клавдией Шульженко или Любовью Орловой. На всю жизнь я, как и мой отец, сохранил интерес и увлечение к фильмам со счастливым концом.

Не так просто писать сегодня о политических и идеологических пристрастиях отца. Естественно, он учился, формировался и трудился в советскую эпоху. На его отношение к жизни значительное влияние оказала война. Он был призван в армию в 1942 году и был направлен в престижное офицерское училище Верховного Совета (под Москвой), которое окончил в чине лейтенанта. Мы с мамой в то время были уже в эвакуации в Челябинске.

Позднее, уже после войны, отец рассказывал, что девизом офицеров, окончивших училище, были слова: «Меньше взвода не дадут, дальше фронта не пошлют». После окончания училища отец был направлен на Ленинградский фронт, где уже вскоре был ранен. После длительного лечения в ленинградском госпитале отец преподавал тактику в офицерском училище в освобожденной Гатчине. Для меня сам этот факт был весьма примечателен, в плане творческих возможностей отца – сугубо штатский человек сумел освоить военный предмет до такой степени, что преподавал его офицерам.

Возвращаясь к затронутой теме, отмечу, что отец всегда с большим волнением вспоминал свои военные годы и то, как он и другие участники войны защищали страну, и в этом был их патриотический долг.

Но одновременно уже в послевоенные годы отец испытал на себе (как я уже писал) идеологическое (и не только идеологическое) давление во время кампании по борьбе с космополитизмом, организованной сталинским режимом.

В последующие годы, когда отец уже был одним из руководителей библиотечного дела в стране, он, конечно, вписывался в общую систему советской политики. Он не был диссидентом, но для всех окружавших его людей всегда был образцом глубоко порядочного человека. Отец никогда никого не предавал, не участвовал ни в каких так называемых идеологических проработках, отстаивал принципы добра, справедливости, уважения иных взглядов и мнений.

Люди, работавшие под руководством отца, знали это, ощущая это в своей повседневной жизни. И все это вызывало у них уважение к отцу и желание работать вместе с ним.

Этот гуманизм, доброту и порядочность отец старался внушить и мне с самого молодого возраста.

Отдельная тема – повседневная жизнь нашей семьи. Отец был глубоко домашним человеком, все свободное время любил проводить дома – за письменным столом или в мягком удобном кресле. Он был избавлен от всех домашних забот, в том числе и от таких, как сборы перед отъездом куда-либо, коммунальные платежи, ремонт бытовой техники и т.п. – всем этим распоряжалась мама, причем это ее не тяготило, а было чем-то само собой разумеющимся.

Отец рассказывал маме и мне обо всех своих делах, он нуждался и в нашем соучастии, и в наших (особенно маминых) советах. Долгое время мы жили в очень плохих условиях, в перенаселенной квартире. Отец все это понимал, видел мамино недовольство, а иногда и ее отчаяние. Но никакая сила не могла заставить его пойти к министру или к какому-нибудь начальнику с просьбой о квартире. И так это продолжалось многие годы, пока не появились кооперативы, и мы смогли построить две квартиры в Измайлово – для родителей и для меня – на одной лестничной площадке, что в корне изменило нашу жизнь в лучшую сторону.

Я уже писал, что мама очень любила принимать гостей, и папа был этому всегда рад, мы также часто сами ходили в гости, хотя процесс длительных застолий не особенно привлекал отца. Никогда не забываю, как после обильных ужинов у кого-нибудь из гостей, мы возвращались домой, и папа, переодевшись, говорил: «Ну, теперь мы можем, оставшись втроем, с удовольствием поужинать».

Сейчас очень модно всех расспрашивать о том, какое хобби имеет тот или иной человек. Если говорить об этом применительно к отцу, то можно с полной уверенностью ответить, что отца в первую очередь интересовало все то, что было связано с книгами и близкими к ним вещам.

Именно отец был инициатором создания Московского клуба любителей миниатюрной книги. Там собирались истинные почитатели миниатюрных книг, и отец стал подлинным энтузиастом и теоретиком этого клуба. Отец написал несколько статей о роли миниатюрной книги, он сотрудничал не только со специалистами или такими же любителями в других городах России, но и со своими коллегами за рубежом. С ним переписывались коллекционеры из Венгрии, Польши, Франции и других стран.

Он был поистине счастлив, когда ему дарили какую-либо «маленькую» миниатюрную книгу, особенно если это было раритетное издание. У нас дома хранится коллекция, собранная отцом. Тогда таких книг в нашей стране издавалось сравнительно немного, но сейчас это превратилось в подлинную индустрию, и собирать книги и пополнять коллекцию стало трудным делом.

У нас дома есть еще одна удивительная коллекция – во время войны, находясь в Ленинграде, отец собирал почтовые ленинградские открытки времен войны, и сейчас я очень ценю это собрание.

Отец собрал и небольшую коллекцию старых советских бумажных денег, выпущенных в нашей стране после революции 1917 года и в 1920-е годы.

Еще одним увлечением отца было собирание марок. И здесь папа был верен себе. Он понимал, что просто собирать любые марки – это невозможная и невыполнимая задача.

Поэтому он собирал марки, выпуск и смысл которых были связаны с книгами, с юбилеями писателей и т.п.

И эта коллекция вызывает мое глубокое уважение и почитание отца за его гуманность, приверженность к памятникам культуры.

Когда я пишу об отце, о его жизни и пристрастиях, то не могу, конечно, не остановиться особо на роли моей матери. Я сам уже много повидал в своей жизни и сейчас ясно понимаю, какое огромное место во всей нашей жизни принадлежало маме – Крейне Александровне.

Я уже говорил о неприспособленности отца к решению житейских трудностей, о его ранимости, о том, каким он становился беззащитным, когда сталкивался с подлостью и закулисными интригами. Мама была той скрепой, которая наполняла нашу жизнь смыслом, возможностью и уверенностью преодоления всех трудностей.

У папы в Москве не было родственников, поэтому наша московская жизнь проходила в общении с родными моей мамы. Это были прежде всего ее три родных брата с трудной судьбой. Ее старший брат – Абрам Александрович Белкин – был хорошо известен в кругах московских филологов. Он читал прекрасные лекции по истории русской литературы XIX века (особенно о Достоевском и Чехове). В трудные годы «борьбы с космополитизмом» его уволили из Московского университета. Он работал потом в театральном институте при МХАТе. Именно у него на квартире, как я уже писал выше, будучи студентом, я познакомился с известным диссидентом Львом Копелевым. Кстати, одним из обвинений против него было как раз то, что он носил «передачи» Копелеву, когда тот был в тюрьме.