Литмир - Электронная Библиотека
Литмир - Электронная Библиотека > Лебедев Алексей АлексеевичФедоров Иван Николаевич
Вилкомир Леонид Вульфович
Чугунов Владимир Михайлович
Лапин Борис Матвеевич
Коган Павел Давыдович
Герасименко Кость
Инге Юрий Алексеевич
Квициниа Леварса Бидович
Костров Борис Алексеевич
Лобода Всеволод Николаевич
Суворов Георгий Кузьмич
Наумова Варвара Николаевна
Пулькин Иван Иванович
Копштейн Арон Иосифович
Богатков Борис Андреевич
Артемов Александр Александрович
Вакаров Дмитрий Онуфриевич
Шершер Леонид Рафаилович
Багрицкий Всеволод Эдуардович
Росин Самуил Израилевич
Карим Фатых Валеевич
Отрада Николай Карпович
Гаврилюк Александр Акимович "О.Вольний, А.Холмський"
Калоев Хазби Александрович
Каневский Давид Исаакович
Котов Борис Александрович
Монтвила Витаутас
Стрельченко Вадим Константинович
Троицкий Михаил Васильевич
Шогенцуков Али Асхадович
Джалиль Муса Мустафович
Кульчицкий Михаил Валентинович
Розенберг Леонид Осипович
Майоров Николай Петрович
Ширман Елена Михайловна
Занадворов Владислав Леонидович
Кубанев Василий Михайлович
Нежинцев Евгений Саввич
Спирт Сергей Аркадьевич
Сурначев Николай Николаевич
Шпак Микола
Смоленский Борис Моисеевич
 > Советские поэты, павшие на Великой Отечественной войне > Стр.77
Содержание  
Сохранить
Шрифт
Размер шрифта   


Цвет фона

Цвет шрифта
Очистить
Настройки  
A
A
1
2
3
...
76
77
78
...
152

270. МАЯКОВСКИЙ

(Последняя ночь государства Российского)

Как смертникам жить им до утренних звезд,
И тонет подвал, словно клипер.
Из мраморных столиков сдвинут помост,
И всех угощает гибель.
Вертинский ломался, как арлекин,
В ноздри вобрав кокаина,
Офицеры, припудрясь, брали Б-Е-Р-Л-И-Н,
Подбирая по буквам вина.
Первое — пили борщи Бордо,
Багрового, как революция,
В бокалах бокастей, чем женщин бедро,
Виноградки щипая с блюдца.
Потом шли: эль, и ром, и ликер —
Под маузером всё есть в буфете.
Записывал переплативший сеньор
Цифры полков на манжете.
Офицеры знали — что продают.
Россию. И нет России.
Полки. И в полках на штыках разорвут.
Честь. (Вы не смейтесь, Мессия.)
Пустые до самого дна глаза
Знали, что ночи — остаток.
И каждую рюмку — об шпоры, как залп
В осколки имперских статуй.
Вошел
              человек
                                  огромный,
                                                      как Петр,
Петроградскую
                           ночь
                                   стряхнувши,
Пелена дождя ворвалась с ним.
Пот
Отрезвил капитанские туши.
Вертинский кричал, как лунатик во сне:
«Мой дом — это звезды и ветер…
О черный, проклятый России снег —
Я самый последний на свете…»
Маяковский шагнул. Он мог быть убит.
Но так, как берут бронепоезд,
Воздвигнулся он на мраморе плит
Как памятник и как повесть.
Он так этой банде рявкнул: «Молчать!» —
Что слышно стало:
                                 пуст
                                             город.
И вдруг, словно эхо, в дале-е-еких ночах
Его поддержала «Аврора».
12 декабря 1939

271. БУДНИ

Мы стоим с тобою у окна,
Смотрим мы на город предрассветный.
Улица в снегу, как сон, мутна,
Но в снегу мы видим взгляд ответный.
Этот взгляд немеркнущих огней
Города, лежащего под нами,
Он живет и ночью, как ручей,
Что течет, невидимый, под льдами.
Думаю о дне, что к нам плывет
От востока, по маршруту станций.
Принесет на крыльях самолет
Новый день, как снег на крыльев глянце.
Наши будни не возьмет пыльца.
Наши будни — это только дневка,
Чтоб в бою похолодеть сердцам,
Чтоб в бою нагрелися винтовки.
Чтоб десант повис орлом степей,
Чтоб героем стал товарищ каждый,
Чтобы мир стал больше и синей,
Чтоб была на песни больше жажда.
1939?

272. ХЛЕБНИКОВ В 1921 ГОДУ

В глубине Украины,
На заброшенной станции,
Потерявшей название от немецкого снаряда,
Возле умершей матери — черной и длинной —
Окоченевала девочка
У колючей ограды.
В привокзальном сквере лежали трупы;
Она ела веточки и цветы,
И в глазах ее, тоненьких и глупых,
Возник бродяга из темноты.
В золу от костра,
Розовую, даже голубую,
Где сдваивались красные червячки,
Из серой тюремной наволочки
Он вытряхнул бумаг охапку тугую.
А когда девочка прижалась
К овалу
Теплого света
И начала спать,
Человек ушел — привычно устало,
А огонь стихи начинал листать.
Но он, просвистанный, словно пулями роща,
Белыми посаженный в сумасшедший дом,
Сжигал
Свои
Марсианские
Очи,
Как сжег для ребенка свой лучший том.
Зрачки запавшие.
Так медведи
В берлогу вжимаются до поры,
Чтобы затравленными
Напоследок
Пойти на рогатины и топоры.
Как своего достоинства версию,
Смешок мещанский
Он взглядом ловил,
Одетый в мешок
С тремя отверстиями:
Для прозрачных рук и для головы.
Его лицо, как бы кубистом высеченное:
Углы косые скул,
Глаза насквозь,
Темь
Наполняла въямины,
Под крышею волос
Излучалась мысль в года двухтысячные.
Бездомная,
                  бесхлебная,
                                        бесплодная
Судьба
(Поскольку рецензентам верить) —
Вот
Эти строчки,
Что обменяны на голод.
Бессонницу рассветов — и
На смерть:
(Следует любое стихотворение Хлебникова)
Апрель 1940

273. ДОЖДЬ

Дождь. И вертикальными столбами
Дно земли таранила вода.
И казалось, сдвинутся над нами
Синие колонны навсегда.
Мы на дне глухого океана.
Даже если б не было дождя,
Проплывают птицы сквозь туманы,
Плавниками черными водя.
И земля лежит как Атлантида,
Скрытая морской травой лесов,
И внутри кургана скифский идол
Может испугать чутливых псов.
И мое дыханье белой чашей,
Пузырьками взвилося туда,
Где висит и видит землю нашу
Не открытая еще звезда.
Чтобы вынырнуть к поверхности, где мчится
К нам, на дно, забрасывая свет,
Заставляя сердце в ритм с ней биться,
Древняя флотилия планет.
1940
77
Перейти к описанию Предыдущая страница Следующая страница
{"b":"247382","o":1}