3 декабря 1918 «Розовый рот и бобровый ворот…» Розовый рот и бобровый ворот — Вот лицедеи любовной ночи. Третьим была — Любовь. Рот улыбался легко и нагло. Ворот кичился бобровым мехом. Молча ждала Любовь. «Сядешь в кресла, полон лени…»
Сядешь в кресла, полон лени. Встану рядом на колени, Без дальнейших повелений. С сонных кресел свесишь руку. Подыму ее без звука, С перстеньком китайским — руку. Перстенек начищен мелом. — Счастлив ты? — Мне нету дела! Так любовь моя велела. 5 декабря 1918 «Ваш нежный рот — сплошное целованье…» Ваш нежный рот — сплошное целованье… — И это все, и я совсем как нищий. Кто я теперь? — Единая? — Нет, тыща! Завоеватель? — Нет, завоеванье! Любовь ли это — или любованье, Пера причуда — иль первопричина, Томленье ли по ангельскому чину — Иль чуточку притворства — по призванью… — Души печаль, очей очарованье, Пера ли росчерк — ах! — не все равно ли, Как назовут сие уста — доколе Ваш нежный рот — сплошное целованье! Декабрь 1918 «Поцелуйте дочку…» «Поцелуйте дочку!» Вот и все. — Как скупо! — Быть несчастной — глупо. Значит, ставим точку. Был у Вас бы малый Мальчик, сын единый — Я бы Вам сказала: «Поцелуйте сына!» «Это и много и мало…» Это и много и мало. Это и просто и тёмно. Та, что была вероломной, Зá вечер — верная стала. Белой монашкою скромной, — Парой опущенных глаз. — Та, что была неуемной, Зá вечер вдруг унялась. Начало января 1919 «Бренные губы и бренные руки…» Бренные губы и бренные руки Слепо разрушили вечность мою. С вечной Душою своею в разлуке — Бренные губы и руки пою. Рокот божественной вечности — глуше. Только порою, в предутренний час — С темного неба — таинственный глас: — Женщина! — Вспомни бессмертную душу! Конец декабря 1918 «Не поцеловали — приложились…» Не поцеловали — приложились. Не проговорили — продохнули. Может быть — Вы на земле не жили, Может быть — висел лишь плащ на стуле. Может быть — давно под камнем плоским Успокоился Ваш нежный возраст. Я себя почувствовала воском: Маленькой покойницею в розах. Руку на сердце кладу — не бьется. Так легко без счастья, без страданья! — Так прошло — что у людей зовется — На миру — любовное свиданье. Начало января 1919 «Друзья мои! Родное триединство…» Друзья мои! Родное триединство! Роднее чем в родстве! Друзья мои в советской — якобинской — Маратовой Москве! С вас начинаю, пылкий Антокольский, Любимец хладных Муз, Запомнивший лишь то, что — панны польской Я именем зовусь. И этого — виновен холод братский, И сеть иных помех! — И этого не помнящий — Завадский! Памятнейший из всех! И, наконец — герой меж лицедеев — От слова бытиё Все имена забывший — Алексеев! Забывший и свое! И, упражняясь в старческом искусстве Скрывать себя, как черный бриллиант, Я слушаю вас с нежностью и грустью, Как древняя Сивилла — и Жорж Занд. 13 января 1919 «В ушах два свиста: шелка и метели…» В ушах два свиста: шелка и метели! Бьется душа — и дышит кровь. Мы получили то, чего хотели: Вы — мой восторг — до снеговой постели, Я — Вашу смертную любовь. 27 января 1919 «Шампанское вероломно…» Шампанское вероломно, А все ж наливай и пей! Без розовых без цепей Наспишься в могиле темной! Ты мне не жених, не муж, Твоя голова в тумане… А вечно одну и ту ж — Пусть любит герой в романе! «Скучают после кутежа…» Скучают после кутежа. А я как веселюсь — не чаешь! Ты — господин, я — госпожа, А главное — как ты, такая ж! Не обманись! Ты знаешь сам По злому холодку в гортани, Что я была твоим устам — Лишь пеною с холмов Шампани! Есть золотые кутежи. И этот мой кутеж оправдан: Шампанское любовной лжи — Без патоки любовной правды! |
