«Два ангела, два белых брата…» Два ангела, два белых брата, На белых вспененных конях! Горят серебряные латы На всех моих грядущих днях. И оттого, что вы крылаты — Я с жадностью целую прах. Где стройный благовест негромкий, Бредущие через поля Купец с лотком, слепец с котомкой… — Дымят, пылая и гремя, Под конским топотом — обломки Китай-города и Кремля! Два всадника! Две белых славы! В безумном цирковом кругу Я вас узнала. — Ты, курчавый, Архангелом вопишь в трубу. Ты — над Московскою Державой Вздымаешь радугу-дугу. «Глотаю соленые слезы…»
Глотаю соленые слезы. Роман неразрезанный — глуп. Не надо ни робы, ни розы, Ни розовой краски для губ, Ни кружев, ни белого хлеба, Ни солнца над вырезом крыш, Умчались архангелы в небо, Уехали братья в Париж! 11 января 1918 «Ветер звонок, ветер нищ…» Ветер звонок, ветер нищ, Пахнет розами с кладбищ. . . . . . .ребенок, рыцарь, хлыщ. Пастор с книгою святою, — Всяк . . . . . .красотою Над беспутной сиротою. Только ты, мой блудный брат, Ото рта отводишь яд! В беззаботный, скалозубый Разговор — и в ворот шубы Прячешь розовые губы. 13 января 1918 «На кортике своем: Марина…» На кортике своем: Марина — Ты начертал, встав за Отчизну. Была я первой и единой В твоей великолепной жизни. Я помню ночь и лик пресветлый В аду солдатского вагона. Я волосы гоню по ветру, Я в ларчике храню погоны. Москва, 18 января 1918 «Вам грустно. — Вы больны…» Beau ténébreux! [36]— Вам грустно. — Вы больны. Мир неоправдан, — зуб болит! — Вдоль нежной Раковины щеки — фуляр, как ночь. Ни тонкий звон венецианских бус, (Какая-нибудь память Казановы Монахине преступной) — ни клинок Дамасской стали, ни крещенский гул Колоколов по сонной Московии — Не расколдуют нынче Вашей мглы. Доверьте мне сегодняшнюю ночь. Я потайной фонарь держу под шалью. Двенадцатого — ровно — половина. И вы совсем не знаете — кто я. Январь 1918 «Уедешь в дальние края…» Уедешь в дальние края, Остынешь сердцем. — Не остыну. Распутица — заря — румыны — Младая спутница твоя… Кто бросил розы на снегу? Ах, это шкурка мандарина… И крутятся в твоем мозгу: Мазурка — море — смерть — Марина… Февраль 1918 «Как много красавиц, а ты — один…» Как много красавиц, а ты — один, Один — против ста тридцати Кармен, И каждая держит цветок в зубах, И каждая просит — роли. У всех лихорадка в глазах и лесть На красных губах, и такая страсть К мехам и духам, и невинны все, И все они — примадонны. Вся каторга рампы — вокруг юных глаз. Но занавес падает, гром гремит, В надушенный шелк окунулся стан, И кто-то целует руки. От гения, грима, гримас, грошей — В кабак, на расправу, на страстный смотр! И возглас в четвертом часу утра, С закинутым лбом: — Любите! 19 февраля 1918 Плащ Плащ — для всех, кто строен и высок, Плащ — для всех, кто смотрит на Восток. «Пять или шесть утра. Сизый туман. Рассвет…» Пять или шесть утра. Сизый туман. Рассвет. Пили всю ночь, всю ночь. Вплоть до седьмого часа. А на мосту, как черт, черный взметнулся плащ. — Женщина или черт? — Доминиканца ряса? Оперный плащ певца? — Вдовий смиренный плат? Резвой интриги щит? — Или заклад последний? — Хочется целовать. — Воет завод. — Бредет Дряхлая знать — в кровать, глупая голь — к обедне. 8 марта 1918 «Век коронованной Интриги…» Век коронованной Интриги, Век проходимцев, век плаща! — Век, коронованный Голгофой! — Писали маленькие книги Для куртизанок — филозóфы. Великосветского хлыща Взмывало — умереть за благо. Сверкал витийственною шпагой За океаном — Лафайет. А герцогини, лучший цвет Вздыхателей обезоружив, Согласно сердцу — и Руссо — Купались в море детских кружев. Катали девочки серсо, С мундирами шептались Сестры… Благоухали Тюилери… А Королева-Колибри, Нахмурив бровки, — до зари Беседовала с Калиостро. |
