23 мая 1920 «Возьмите всё, мне ничего не надо…» Возьмите всё, мне ничего не надо. И вывезите в . . . . . . . . . . . . Как за решетку розового сада Когда-то Бог — своей рукою — ту. Возьмите все, чего не покупала: Вот . . . . . ., и . . . . .и тетрадь. Я все равно — с такой горы упала, Что никогда мне жизни не собрать! Да, в этот час мне жаль, что так бесславно Я прожила, в таком глубоком сне, — Щенком слепым! — Столкнув меня в канаву, Благое дело сотворите мне. И вместо той — как . . . . . . . . Как рокот площадных вселенских волн — Вам маленькая слава будет — эта: Что из-за Вас . . . . .— новый холм. 23 мая 1920
Смерть танцовщицы Вижу комнату парадную, Белизну и блеск шелков. Через все — тропу громадную — — Черную — к тебе, альков. В головах — доспехи бранные Вижу: веер и канат. — И глаза твои стеклянные, Отражавшие закат. 24 мая 1920 «Я не танцую, — без моей вины…» Я не танцую, — без моей вины Пошло волнами розовое платье. Но вот обеими руками вдруг Перехитрен, накрыт и пойман — ветер. Молчит, хитрец. — Лишь там, внизу колен, Чуть-чуть в краях подрагивает. — Пойман! О, если б Прихоть я сдержать могла, Как разволнованное ветром платье! 24 мая 1920 «Глазами ведьмы зачарованной…» Глазами ведьмы зачарованной Гляжу на Божие дитя запретное. С тех пор как мне душа дарована, Я стала тихая и безответная. Забыла, как речною чайкою Всю ночь стонала под людскими окнами. Я в белом чепчике теперь — хозяйкою Хожу степенною, голубоокою. И даже кольца стали тусклые, Рука на солнце — как мертвец спеленутый. Так солон хлеб мой, что нейдет, во рту стоит, — А в солонице соль лежит нетронута… 25 мая 1920 «О, скромный мой кров! Нищий дым…» О, скромный мой кров! Нищий дым! Ничто не сравнится с родным! С окошком, где вместе горюем, С вечерним, простым поцелуем Куда-то в щеку, мимо губ… День кончен, заложен засов. О, ночь без любви и без снов! — Ночь всех натрудившихся жниц, — Чтоб завтра до света, до птиц В упорстве души и костей Работать во имя детей. О, знать, что и в пору снегов Не будет мой холм без цветов… 14 мая 1920 «Сижу без света, и без хлеба…» Сижу без света, и без хлеба, И без воды. Затем и насылает беды Бог, что живой меня на небо Взять замышляет за труды. Сижу, — с утра ни корки черствой — Мечту такую полюбя, Что — может — всем своим покорством — Мой Воин! — выкуплю тебя. 16 мая 1920 «Писала я на аспидной доске…» Писала я на аспидной доске, И на листочках вееров поблёклых, И на речном, и на морском песке, Коньками пó льду и кольцом на стеклах, — И на стволах, которым сотни зим, И, наконец — чтоб было всем известно! — Что ты любим! любим! любим! — любим! — Расписывалась — радугой небесной. Как я хотела, чтобы каждый цвел В векáх со мной! под пальцами моими! И как потом, склонивши лоб на стол, Крест-накрест перечеркивала — имя… Но ты, в руке продажного писца Зажатое! ты, что мне сердце жалишь! Непроданное мной! внутри кольца! Ты — уцелеешь на скрижалях. 18 мая 1920 «Тень достигла половины дома…» Тень достигла половины дома, Где никто не знает про меня. Не сравню с любовною истомой Благородство трудового дня. Этою короной коронован Будет Царь… — Пот на державном лбу! — Мне ж от Бога будет сон дарован В безымянном, но честнóм гробу. 21 мая 1920 «Все братья в жалости моей…» Все братья в жалости моей! Мне жалко нищих и царей, Мне жалко сына и отца… За будущую тень лица, За тень грядущего венца, За тень сквозного деревца… 21 мая 1920
«Руку на сердце положа…» Кричали женщины ура И в воздух чепчики бросали… Руку нá сердце положа: Я не знатная госпожа! Я — мятежница лбом и чревом. Каждый встречный, вся площадь, — все! — Подтвердят, что в дурном родстве Я с своим родословным древом. Кремль! Черна чернотой твоей! Но не скрою, что всех мощней Преценнее мне — пепел Гришки! Если ж чепчик кидаю вверх, — Ах! не так же ль кричат на всех Мировых площадях — мальчишки?! Да, ура! — За царя! — Ура! Восхитительные утра Всех, с начала вселенной, въездов! Выше башен летит чепец! Но — минуя литой венец На челе истукана — к звездам! |
