3-й день Пасхи 1920 Баллада о проходимке Когда малюткою была — Шальной девчонкой полуголой — Не липла — Господу хвала! — Я к материнскому подолу. Нет, — через пни и частоколы — Сады ломать! — Коней ковать! — А по ночам — в чужие села: — «Пустите переночевать!» Расту — прямая как стрела. Однажды — день клонился долу — Под дубом — черный, как смола — Бродячий музыкант с виолой. Спят . . . . . ., спят цветы и пчелы… Ну словом — как сие назвать? Я женский стыд переборола: — «Пустите переночевать!» Мои бессонные дела! Кто не спрягал со мной глаголу: . . . . . .? Кого-то не звала В опустошительную школу? Ах, чуть закутаешься в полы Плаща — прощайте, рвань и знать! — Как по лбу — молотом тяжелым: — «Пустите переночевать!» Посылка:
Вы, Ангелы вокруг Престола, И ты, младенческая Мать! Я так устала быть веселой, — Пустите переночевать! 2 апреля 1920 Памяти Г. Гейне Хочешь не хочешь — дам тебе знак! Спор наш не кончен — а только начат! В нынешней жизни — выпало так: Мальчик поет, а девчонка плачет. В будущей жизни — любо глядеть! — Ты будешь плакать, я буду — петь! Бубен в руке! Дьявол в крови! Красная юбка В черных сердцах! Красною юбкой — в небо пылю! Честь молодую — ковром подстелешь. Как с мотыльками тебя делю — Так с моряками меня поделишь! Красная юбка? — Как бы не так! Огненный парус! — Красный маяк! Бубен в руке! Дьявол в крови! Красная юбка В черных сердцах! Слушай приметы: бела как мел, И не смеюсь, а губами движу. А чтобы — как увидал — сгорел! — Не позабудь, что приду я — рыжей. Рыжей, как этот кленовый лист, Рыжей, как тот, что в лесах повис. Бубен в руке! Дьявол в крови! Красная юбка В черных сердцах! <Начало апреля 1920> «А следующий раз — глухонемая…» А следующий раз — глухонемая Приду на свет, где всем свой стих дарю, свой слух дарю. Ведь все равно — что говорят — не понимаю. Ведь все равно — кто разберет? — что говорю. Бог упаси меня — опять Коринной В сей край придти, где люди тверже льдов, а льдины — скал. Глухонемою — и с такою длинной — — Вот — до полу — косой, чтоб не узнал! 7 апреля 1920 «Две руки, легко опущенные…» Две руки, легко опущенные На младенческую голову! Были — по одной на каждую — Две головки мне дарованы. Но обеими — зажатыми — Яростными — как могла! — Старшую у тьмы выхватывая — Младшей не уберегла. Две руки — ласкать — разглаживать Нежные головки пышные. Две руки — и вот одна из них За ночь оказалась лишняя. Светлая — на шейке тоненькой — Одуванчик на стебле! Мной еще совсем не понято, Что дитя мое в земле. Пасхальная неделя 1920 Сын Так, левою рукой упершись в талью, И ногу выставив вперед, Стоишь. Глаза блистают сталью, Не улыбается твой рот. Краснее губы и чернее брови Встречаются, но эта масть! Светлее солнца! Час не пробил Руну — под ножницами пасть. Все женщины тебе целуют руки И забывают сыновей. Весь — как струна! Славянской скуки Ни тени — в красоте твоей. Остолбеневши от такого света, Я знаю: мой последний час! И как не умереть поэту, Когда поэма удалась! Так, выступив из черноты бессонной Кремлевских башенных вершин, Предстал мне в предрассветном сонме Тот, кто еще придет — мой сын. Пасхальная неделя 1920 Вячеславу Иванову «Ты пишешь перстом на песке, А я подошла и читаю…» Ты пишешь перстом на песке, А я подошла и читаю. Уже седина на виске. Моя голова — золотая. Как будто в песчаный сугроб Глаза мне зарыли живые. Так дети сияющий лоб Над Библией клонят впервые. Уж лучше мне камень толочь! Нет, горлинкой к воронам в стаю! Над каждой песчинкою — ночь. А я все стою и читаю. «Ты пишешь перстом на песке, А я твоя горлинка…»
Ты пишешь перстом на песке, А я твоя горлинка, Равви! Я первенец твой на листке Твоих поминаний и здравий. Звеню побрякушками бус, Чтоб ты оглянулся — не слышишь! О Равви, о Равви, боюсь — Читаю не то, что ты пишешь! А сумрак крадется, как тать, Как черная рать роковая. Ты знаешь — чтоб лучше читать — О Равви — глаза закрываю… Ты пишешь перстом на песке… |
