Москва, Пасхи 1920 «Не любовницей — любимицей…» Не любовницей — любимицей Я пришла на землю нежную. От рыданий не подымется Грудь мальчишая моя. Оттого-то так и нежно мне — Не вздыхаючи, не млеючи — На малиновой скамеечке У подножья твоего. Если я к руке опущенной Ртом прильну — не вздумай хмуриться! Любованье — хлеб насущный мой: Я молитву говорю. Всех кудрей златых — дороже мне Нежный иней индевеющий Над малиновой скамеечкой У подножья твоего. Головой в колени добрые Утыкаючись — все думаю: Все ли — до последней — собраны Розы для тебя в саду? Но в одном клянусь: обобраны Все — до одного! — царевичи — На малиновой скамеечке У подножья твоего. А покамест песни пела я, Ты уснул — и вот блаженствую: Самое святое дело мне — Сонные глаза стеречь! — Если б знал ты, как божественно Мне дышать — дохнуть не смеючи — На малиновой скамеечке У подножья твоего! 1-е Воскресенье после Пасхи 1920
<Н.Н.B.> «Не позволяй страстям своим переступать порог воли твоей. — Но Аллах мудрее…» (Тысяча и одна ночь) «Большими тихими дорогами…» Большими тихими дорогами, Большими тихими шагами… Душа, как камень, в воду брошенный — Все расширяющимися кругами… Та глубока — вода, и та темна — вода… Душа на все века — схоронена в груди. И так достать ее оттуда надо мне, И так сказать я ей хочу: в мою иди! 27 апреля 1920 «Целому морю — нужно все небо…» Целому морю — нужно все небо, Целому сердцу — нужен весь Бог. 27 апреля 1920 «Пахнуло Англией — и морем…» «то — вопреки всему — Англия…» Пахнýло Англией — и морем — И доблестью. — Суров и статен. — Так, связываясь с новым горем, Смеюсь, как юнга на канате Смеется в час великой бури, Наедине с господним гневом, В блаженной, обезьяньей дури Пляша над пенящимся зевом. Упорны эти руки, — прочен Канат, — привык к морской метели! И сердце доблестно, — а впрочем, Не всем же умирать в постели! И вот, весь холод тьмы беззвездной Вдохнув — на самой мачте — с краю — Над разверзающейся бездной — Смеясь! — ресницы опускаю… 27 апреля 1920 «Времени у нас часок…» Времени у нас часок. Дальше — вечность друг без друга! А в песочнице — песок — Утечет! Что меня к тебе влечет — Вовсе не твоя заслуга! Просто страх, что роза щек — Отцветет. Ты на солнечных часах Монастырских — вызнал время? На небесных на весах — Взвесил — час? Для созвездий и для нас — Тот же час — один — над всеми. Не хочу, чтобы зачах — Этот час! Только маленький часок Я у Вечности украла. Только час — на . . . . . . Всю любовь. Мой весь грех, моя — вся кара. И обоих нас — укроет — Песок. «Да, друг невиданный, неслыханный…» «я в темноте ничего не чувствую: что рука — что доска…» Да, друг невиданный, неслыханный С тобой. — Фонарик потуши! Я знаю все ходы и выходы В тюремной крепости души. Вся стража — розами увенчана: Слепая, шалая толпа! — Всех ослепила — ибо женщина, Все вижу — ибо я слепа. Закрой глаза и не оспаривай Руки в руке. — Упал засов. — Нет — то не туча и не зарево! То конь мой, ждущий седоков! Мужайся: я твой щит и мужество! Я — страсть твоя, как в оны дни! А если голова закружится, На небо звездное взгляни! «Мой путь не лежит мимо дому — твоего…» — «А впрочем, Вы ведь никогда не ходите мимо моего дому…» Мой путь не лежит мимо дому — твоего. Мой путь не лежит мимо дому — ничьего. А все же с пути сбиваюсь, (Особо весной!) А все же по людям маюсь, Как пес под луной. Желанная всюду гостья! Всем спать не даю! Я с дедом играю в кости, А с внуком — пою. Ко мне не ревнуют жены: Я — голос и взгляд. И мне не один влюбленный Не вывел палат. Смешно от щедрот незваных Мне ваших, купцы! Сама воздвигаю зá ночь — Мосты и дворцы. (А что говорю, не слушай! Все мелет — бабье!) Сама поутру разрушу Творенье свое. Хоромы — как сноп соломы — ничего! Мой путь не лежит мимо дому — твоего. |
