Кирилл сначала не отвечает, словно боится, что это случайность. Потом кладёт ладонь Максиму между лопаток. Объятие длится недолго. Рядом люди снимают ремни, двигают лотки, зовут детей, а у нас никто не плачет красиво.

— Пиши, если захочешь, — говорит Кирилл.

— Буду. — Максим отступает. — И замечание про навес скинь голосовым, а то я забуду.

Он проходит к ленте, кладёт рюкзак в лоток и вдруг оборачивается.

— Пап, тубус мой у мамы забери, ладно? В такси останется.

— Заберу, — отвечает Кирилл.

Обычная просьба звучит сильнее всех признаний, которые они могли придумать. Максим уже не проверяет, имеет ли право назвать его отцом. И при этом не обещает вернуться в бюро. Любовь больше не является трудовым договором.

Мы ждём, пока сын скроется за поворотом. Кирилл действительно забирает у меня тубус и несёт его к машине.

— Моя аренда заканчивается через три месяца, — говорит он у выхода. — Мне продлевать договор?

Я останавливаюсь. Он не предлагает вернуться. Не объявляет, что перевезёт вещи. Просто спрашивает, и в этом вопросе помещается наше следующее решение.

— Не знаю, — отвечаю я.

Кирилл перехватывает тубус, который сползает у него под локоть.

— Владельцу квартиры нужен ответ.

— А мне нужны эти три месяца, — говорю я. — Проживём их, а потом решим вместе.

Он смотрит на меня, на тубус и снова на меня.

— Значит, пока ничего не подписываю? — уточняет Кирилл.

— Значит, в пять утра после самолёта сына я не решаю, где мы будем жить.

— Так понятнее, — говорит Кирилл. — Через три месяца я спрошу ещё раз.

Через три дня после аэропорта Кирилл остаётся у меня и утром ищет свою зубную щётку. Её нет: мы ведь договорились жить отдельно. Он чистит зубы новой, которую я достаю из упаковки, а вечером уносит её в кармане пиджака. Через неделю забывает снова.

Никакого расписания свиданий мы не составляем, хотя почему-то получается два раза в неделю. Иногда Кирилл ночует у меня, иногда я еду в его съёмную квартиру, где всё ещё одна сковорода и четыре одинаковые рубашки на сушилке. Ключей друг другу не даём. В первый месяц это принцип. Во второй — уже неудобство: я сорок минут жду его на лестнице, пока он выбирается из пробки.

Максим первое время пишет из Милана каждый день: присылает ценники, трамвайные остановки и странный душ без бортика. Потом сообщений становится меньше. Я учусь радоваться тишине: значит, он там уже не чужой.

С Кириллом у нас случаются ссоры. Не учебные, не аккуратно запланированные для проверки его характера. Обычные, противные.

В сентябре знакомый инженер сообщает ему, что подрядчик моей студии задерживает рабочим деньги. Раньше Кирилл к моему возвращению уже вызвал бы подрядчика на разговор. Теперь приходит вечером, кладёт телефон экраном вниз и говорит:

— Я услышал неприятную вещь. Хочешь знать?

— После такого вступления? Нет, хочу спокойно поужинать, — огрызаюсь я. — Говори уже.

Кирилл пересказывает слух, но имя инженера не называет. Я открываю холодильник, хотя минуту назад уже достала оттуда сыр.

— И ты не спросил, за какой месяц долг?

Кирилл смотрит на меня несколько секунд.

— Потому что это твой подрядчик. Ты просила сначала спрашивать.

Я захлопываю холодильник сильнее, чем нужно, и ухожу в ванную. Там капает кран. Пока я сержусь на Кирилла, на себя и на собственные требования, насчитываю сорок семь капель. Потом возвращаюсь.

— Хочу, чтобы ты позвонил инженеру при мне.

— Сейчас? — Кирилл берёт телефон.

— Сейчас.

Инженер долго не берёт трубку, затем просит не ставить на громкую связь. Кирилл смотрит на меня. Я киваю, и он всё равно предупреждает собеседника, что я рядом. Выясняется: одной бригаде задержали деньги, вторая получила всё вовремя, а разговор про «три месяца без зарплаты» вырос из чужой ссоры в курилке. Утром я меняю график платежей и оставляю подрядчика. Кирилл ни разу не произносит: «А я говорил».

Через месяц срывается уже он. Банк присылает претензию по старому договору Антона, и Кирилл пропадает на двое суток. Не отвечает на мои сообщения, отменяет ужин через секретаря, ночует в офисе. На третье утро я приезжаю туда с его рубашкой и яростью.

— Мы же договорились говорить, — напоминаю я в кабинете.

— Я не принимал решений за тебя.

— Ты решил, что мне не надо знать, где ты двое суток, — отвечаю я.

Кирилл роняет карандаш и лезет за ним под стол.

— Пять минут, — говорит оттуда. — Можно?

Возвращается из ванной без галстука, вытирая лицо бумажным полотенцем.

— Я увидел письмо банка и решил, что всё опять рухнет. Поэтому закрылся здесь. Марине велел отменить ужин.

— А мне не велел ничего, — говорю я.

— Тебе должен был позвонить сам, — отвечает Кирилл. — И не позвонил.

Я всё ещё злюсь, но уже хочу кофе. Автомат съедает первую монету и выдаёт один стакан на двоих. Булочка крошится на папку с претензией. Вечером Кирилл звонит: в архиве нашли акт с подписью банка. Через неделю большую часть требований снимают.

Через месяц ошибаюсь я. Мой телефон садится, Кирилл выбирает ресторан сам, а я начинаю ругаться ещё в гардеробе.

— Ты опять всё решил.

— Я забронировал стол на семь, — перебивает он. — Хочешь — уйдём.

— Да не в столе дело.

— Тогда объясни, в чём. Потому что я уже не понимаю, где обычный выбор, а где преступление, — говорит Кирилл.

Меню в его руке дрожит. Не от страха — у входа сквозняк. И всё-таки мне становится стыдно.

— Останемся здесь, — решаю я. — И если мне не понравится еда, виноват будешь ты.

— Согласен.

— Это шутка, — предупреждаю я.

— Тогда не согласен.

Так мы учимся: он спрашивает и выдерживает ответ, я не превращаю его осторожность в повинность. Иногда мы ошибаемся, но больше не исчезаем. Для нас это почти новая профессия.

За неделю до окончания аренды Кирилл приносит в студию распечатанный договор продления. Кладёт на мой стол и ничего не говорит.

— Ты решил подписать? — спрашиваю я.

— Нет. Показываю срок. Владелец ждёт ответ до пятницы.

— И чего ты хочешь? — спрашиваю я.

— Жить с тобой. — Он садится напротив. — Но не знаю, хочешь ли ты. И где. В старом доме места достаточно, однако я туда не вернусь без твоего прямого приглашения.

Я смотрю на договор. За эти месяцы Кирилл ни разу не попросил ключ. Даже когда ночевал у меня три дня подряд, звонил в дверь с зубной щёткой в кармане. Старый дом снова стал моим, и именно поэтому теперь я могу честно сказать:

— Я хочу жить с тобой. Но обратно не хочу.

— Тогда не обратно, — отвечает он.

— Ты понял, о чём я?

— Да. Не в мой старый кабинет, не в спальню, где мы молчали после теста, не в дом, который всё время будет проверять, стали ли мы прежними, — отвечает Кирилл.

Он берёт договор и на обороте последнего листа пишет требования к новому жилью.

— Подожди. Покупать я пока не готова.

Кирилл кладёт ручку.

— Тогда снимем? — спрашивает Кирилл.

— Сначала посмотрим, — отвечаю я.

— Вместе?

— Нет, по очереди и в разных городах, — огрызаюсь я. — Конечно, вместе.

Четыре субботы мы ходим за риелтором. В первой квартире дверца холодильника упирается в подоконник. Во второй лифт грохочет так, что у Кирилла звенит ложка в чашке. Третью называют «семейным гнездом»; мы даже бахилы не надеваем. В четвёртой Кирилл останавливается возле пустой стены.

— Шкаф сюда? — спрашивает он.

— Я уже книги расставила.

Мы всё равно берём ночь на раздумья. Утром я пишу: «Звони риелтору».

В день переезда грузчики опаздывают, а синее кресло не проходит в лифт.

— Боком войдёт, — настаиваю я.

— В тамбуре не повернёшь, — говорит Кирилл.

— Есть лестница, — напоминаю я.

— Девятый этаж, Алин.

Я клею на спинку бумажку «берём». Кирилл дописывает: «кто несёт?» Старый дом пока не продаём. Альбомы и кофемашина едут с нами. Треснувшую кружку Кирилл находит в моей коробке и прячет между полотенцами.