— Ты сказала, он хотел позвонить специалисту? — Максим всё-таки поднимает на меня глаза.

— Да. Достал телефон и остановился. Сначала спросил, просил ли ты, — напоминаю я.

Сын вскидывает голову.

— То есть он знал, насколько всё серьёзно? — Сын уже не прячет обиду.

— Знал, — подтверждаю я.

— И даже не написал? — Максим отбрасывает тубус.

Я сажусь на край дивана. Вопрос обращён ко мне, но ответа у меня нет. Можно предположить, что Кирилл боялся любым сообщением нарушить границу. Можно напомнить, что Максим сам запретил помощь. Всё это сын знает и без меня.

— Позвони ему и спроси, — предлагаю я.

— Мам, ну почему я должен... — Максим раздражённо отводит телефон.

— Не должен. Можешь ещё неделю спорить с его молчанием через меня. Только легче от этого не станет никому, — отвечаю я.

Максим сердито разблокирует телефон. Контакт отца стоит третьим, но он умудряется ткнуть в мой номер. Мой аппарат звонит в кармане, сын ругается, сбрасывает и уже со второй попытки нажимает куда надо.

— Только не начинай за меня разговор, — предупреждает он и включает громкую связь.

Кирилл отвечает почти сразу:

— Макс? Что случилось? С мамой всё нормально?

— Со мной случилось, — огрызается сын, а потом косится на меня и морщится. — То есть ничего. Не в этом дело. Ты про доработку знал?

На том конце скрипит стул. Кто-то возле Кирилла начинает говорить про документы, но он просит выйти и закрыть дверь.

— Знал. Вчера приезжал за твоими мамиными... Господи. — Кирилл шумно выдыхает. — За своими документами я приезжал. Услышал вас в студии, мама объяснила.

— И всё? — Максим хватает телефон, будто громкой связи ему уже мало. — Сорок восемь часов, меня могли снять, а ты ни разу не позвонил?

Он смотрит не на экран, а на тёмное окно, где отражается его собственное злое лицо. Я не вмешиваюсь. Пусть Кирилл сам выдерживает вопрос, а Максим — ответ.

— Ты запретил вмешиваться. Я спросил у мамы, нужна ли тебе помощь. Она сказала, что ты работаешь с преподавателем и ребятами и отдельно запретил искать помощь.

— Написать «как ты» — тоже вмешательство?

— Не знаю. В тот момент мне показалось, что да. Если бы я написал, ты бы решил, что я жду просьбы. Или уже привёл специалиста и только делаю вид, что спрашиваю, — отвечает Кирилл.

Максим открывает рот и закрывает. Именно это он сказал мне за несколько часов до приезда Кирилла: отец уже наверняка всё решил. Сейчас обвинение возвращается к нему его же словами.

— Ты мог хотя бы пожелать удачи, — упрямо произносит сын.

— Мог. Мама тоже сказала. Я побоялся, что ты услышишь в этом давление, — признаёт Кирилл.

— Раньше тебя это не останавливало, — Максим выплёвывает слова раньше, чем успевает смягчить.

Удар получается точным. Я жду, что Кирилл начнёт защищаться или напомнит, как Максим сам потребовал оставить его в покое. В трубке несколько секунд слышно только гул офиса.

— Раньше я много чего делал, не спрашивая, — отвечает он. — Сейчас пытаюсь остановиться до того, как снова решу за тебя. Иногда, видимо, останавливаюсь там, где не надо.

Сын растирает пальцем след от резинки. Он больше не смотрит на меня, весь ушёл в этот неудобный разговор, где не получается назначить одного виноватого.

— Мы успели, — говорит Максим.

Кирилл резко выдыхает. По звуку я понимаю, что он всё это время держал дыхание не хуже нас у полосы загрузки.

— Доработку приняли? — Кирилл словно придвигается к самому телефону.

— Да. Допустили к защите, — отвечает сын.

— Поздравляю. — Голос у Кирилла садится на втором слове. Он откашливается и продолжает уже увереннее: — Я знал, что ты найдёшь решение.

— Не знал. Ты даже проект не видел, — Максим хмурится.

— Проект не видел. Тебя знаю, — отвечает Кирилл.

Максим сжимает телефон, хотя тот лежит у него на колене. Ещё неделю назад он бы оттолкнул эти слова: где было твоё знание, когда ты назвал меня чужим? Сейчас злость тоже поднимается, я вижу это по тому, как он подбирает плечи. Но рядом с ней есть другое. Сын скучал по отцу. Не по руководителю бюро, не по специалисту Зотову, которого можно прислать на помощь. По человеку, который когда-то просмотрел шестьдесят слайдов и запомнил сорок восьмой.

— Мы вход переделали, — начинает Максим и тут же раздражается на себя. — Ладно, это долго объяснять.

— Я никуда не тороплюсь, — быстро говорит Кирилл.

— А я спать тороплюсь. Мы двое суток почти не ложились, — Максим тут же закрывает тему.

Кирилл не цепляется за возможность продолжить разговор.

— Тогда спи. Спасибо, что позвонил.

Максим тянется к кнопке отбоя, но останавливается.

— Пап... — Он стискивает зубы, будто слово выскочило против воли, и быстро исправляется: — Тебе мама сказала про дату защиты?

— Нет. Её уже назначили? — Кирилл не скрывает удивления.

Сын открывает конкурсный кабинет. После смены статуса в нём появился новый документ. Максим щёлкает по файлу, пробегает глазами первые строки и садится прямее.

— Назначили, — говорит он. — Потом напишу.

Кирилл не спрашивает, можно ли прийти. Желает спокойной ночи, хотя на часах почти три дня, и первым отключается.

Я жду, пока Максим сам заговорит. Он скачивает приглашение, открывает календарь, проверяет дату ещё раз. Потом вытаскивает из старой переписки самое первое конкурсное письмо. То, которое мы читали за семейным ужином, когда Кирилл обещал занять место в первом ряду.

— Что там? — Я подсаживаюсь ближе, а Максим молча разворачивает ноутбук.

Он открыл рядом старое письмо и новое приглашение. Семь недель назад Кирилл написал: «Первый ряд уже мой». Максим дважды переводит курсор с одной даты на другую, будто надеется, что ошибся.

— Тот же день, мам. И защита в одиннадцать. Ровно как в первом письме.

Обещанный первый ряд уже ждёт человека, которому сын только что не сумел сказать, можно ли приходить.

В день развода я просыпаюсь за минуту до будильника и ещё некоторое время лежу, прижимая его в ладони. Хочется выключить звук заранее, будто это отменит не подъём, а весь день.

Максим ночует у себя: после студии я отправила его отсыпаться, и он впервые не спорил. На стуле висит тёмно-синее платье. Я надеваю его, замечаю затяжку возле молнии и минут пять ковыряю нитку вместо того, чтобы собираться. Потом криво крашу один глаз, стираю всё ватной палочкой и решаю, что суд переживёт меня без туши.

На кухне я достаю две кружки. Осознаю это, только когда обе уже стоят возле кофеварки. Кирилл забрал свою большую чашку, на полке осталось светлое кольцо в пыли. Я переставляю гостевую обратно и пью стоя, обжигая язык. От кофе мутит, но вылить его почему-то жалко.

Возле здания суда Кирилл ждёт под козырьком. Без адвоката, хотя его машина стоит через дорогу. На нём серое пальто, которое я покупала три года назад и сегодня впервые не поправляю ему воротник. Он замечает меня на ступеньках и делает движение навстречу, но останавливается.

— Привет, — произносит Кирилл. Голос звучит хрипло, будто он тоже не спал.

— Привет, — отвечаю я.

Мы идём через рамку по очереди. Кирилл выкладывает телефон и ключи в пластиковый лоток. Среди ключей больше нет нашего, и я сама просила об этом, когда передавала коробки. Всё равно смотрю на пустое кольцо.

В коридоре уже сидят две пары. Одна женщина плачет, уткнувшись в шарф, другая раздражённо листает телефон и время от времени показывает что-то мужчине рядом. Мы с Кириллом занимаем места через стул. Он кладёт папку на свободное сиденье между нами, словно приносит третьего участника разговора.

— Максим восстановил проект? — спрашивает он после долгого молчания.

— Он тебе сказал, — напоминаю я.

— Хотел услышать ещё раз, — признаётся Кирилл.

— Восстановил. Сейчас отсыпается, потом будет готовиться к защите, — отвечаю я.

Кирилл проводит пальцем по картонному краю папки, цепляет заусенец и отдёргивает руку. Я вижу выступившую кровь, но не предлагаю пластырь. Он тоже не просит показать чертежи и не задаёт вопрос, который сидит у него на лице: сказал ли Максим, можно ли прийти.