— У меня есть контакт человека, который учился там два года назад. Может рассказать про транспорт и магазины. Если тебе нужно.

Максим отклеивает от стакана ещё одну полоску картона.

— Скинь. Контакт можно.

— Сейчас или потом? — Кирилл спрашивает так осторожно, что сын закатывает глаза.

— Пап, просто скинь. Это номер телефона, не квартира на моё имя.

Оба замолкают. Максим первым понимает, как назвал его, и сердито рвёт картон пополам. Кирилл смотрит в телефон, хотя экран всё ещё чёрный.

— Хорошо. После встречи отправлю, — говорит он наконец.

Я отпиваю горький кофе и старательно не улыбаюсь. Если сейчас обрадуюсь этому «папа», Максим больше ни одного слова не произнесёт при мне до самого Милана.

Максим задаёт ещё пару вопросов про запись защиты. Кирилл говорит, где бы усилил аргумент, и тут же добавляет, что менять уже ничего не нужно. Разговор почти становится нормальным. Настолько, что я начинаю подозревать: ради этой нормальности сын откладывает то, зачем на самом деле позвал отца.

Он выдаёт себя, когда сминает картонные полоски в один комок и промахивается мимо корзины.

— Спроси, — говорю я.

Максим бросает на меня раздражённый взгляд.

— Что?

— То, ради чего ты попросил меня остаться, — отвечаю я.

Кирилл напрягается. Он не пытается угадать вопрос вслух, только сдвигает стакан, освобождая место перед собой.

— Хорошо. — Максим нагибается за бумажным комком и задерживается под столом, словно там легче начать. — Долго ты решал?

— Насчёт чего? — Кирилл перестаёт тереть пятно на папке.

Максим садится. Щёки у него красные, картон зажат в кулаке.

— Насчёт того, что я чужой. Сутки? Две? Ты ведь не ходил с этим месяц и не пытался понять, кто я тебе. Ты просто закрыл мне вход.

Он находит в телефоне фотографию красного турникета и двигает аппарат по столу. Кирилл берёт его. Несколько секунд смотрит, потом кладёт экраном вниз.

— Не нравится? — Максим забирает телефон. — Мне тоже не понравилось. Особенно когда охранник попросил отойти и вызвал следующего.

— Я помню, — говорит Кирилл.

— Ты там не был.

— Ты рассказал на экспертизе. Я помню каждое слово, — отвечает Кирилл.

— А я помню, как ты это устроил. — Максим вскакивает. Стул валится, локоть задевает стакан. Кофе добирается до Кирилловой папки, но никто её не убирает. — Не рассказывай про поддельный тест. Я уже понял, почему ты поверил бумаге. Объясни, как ты за два дня сделал чужим человека, которого девятнадцать лет называл сыном.

Кто-то снаружи дёргает запертую дверь студии. В стекле мелькает недовольное лицо, потом посетитель уходит. Максим проводит мокрой ладонью по джинсам.

— Я не считал тебя чужим, — тихо говорит Кирилл.

Сын издаёт звук, похожий одновременно на смешок и кашель.

— Турникет с тобой не согласен.

— И правильно. Я пытаюсь сказать, что сделал одно, а внутри было другое, — соглашается Кирилл.

— Нормальными словами можешь?

Кирилл поднимает упавший стул, ставит на место, но сам остаётся стоять. Стол между ними сейчас полезнее любого моего вмешательства.

— Когда увидел результат, я решил, что тебя у меня уже отняли, — начинает Кирилл. — Не в будущем. Прямо тогда. Будто все девятнадцать лет оставили мне по ошибке, а теперь пришёл настоящий отец и заберёт своё.

— Я вещь, что ли? — Максим шарахается от стола.

— Нет. Поэтому мой страх был ещё глупее. Ты взрослый. Ты сам решаешь, кто тебе отец. Но я этого тогда не видел, — отвечает Кирилл.

Максим держит телефон двумя руками; на экране остаётся бурое пятно от кофе.

— То есть ты оттолкнул меня на всякий случай?

— Да, — говорит Кирилл и тут же закрывает глаза.

Одно слово падает хуже стакана. Максим отступает, задевает ногой лежащий стул и едва не теряет равновесие.

— Договори, — говорю я Кириллу. — Сейчас же. Пока он не ушёл с одним этим «да».

Кирилл вытирает рот ладонью. Второй рукой всё ещё держится за спинку стула.

— Я ждал, что ты скажешь: «Ты мне никто». Увидишь имя Олега, захочешь найти его, а меня оставишь... где-нибудь сбоку. Не знаю. — Он сбивается и сердито мотает головой. — Вот именно: я ничего не знал, а уже жил так, будто это случилось.

Максим поднимает стул, но вместо того, чтобы сесть, с размаху ставит его у перегородки.

— И поэтому решил успеть первым.

— Поэтому запретил ротацию, убрал тебя из пропуска, говорил всё то, за что до сих пор хочется разбить себе лицо. Если первым закрыть дверь, можно вообразить, что тебя не выставили. На несколько часов у меня получилось, — отвечает Кирилл.

— Ты наказал меня за разговор, который сам придумал! — Максим бьёт ладонью по мокрому столу; брызги летят на рубашку Кирилла.

— Наказал. — Кирилл не вытирается. — И себя заодно, но тебе от этого ни капли не легче.

— А тебе стало?

Кирилл смотрит на кофейные капли у себя на груди.

— Нет. Я сидел в машине под вашим домом и боялся подняться. Прекрасный контроль, правда?

Максим отворачивается. Он проводит ладонью по мокрой рубашке и оставляет на ней тёмный след. Я беру салфетки, подхожу и вкладываю ему в руку. На этот раз сын не отбрасывает их.

— С разводом так же? — спрашиваю я, потому что Максим пока не может продолжить.

Кирилл смотрит на меня. В глазах у него тот же ужас, что был в суде, только здесь нет судьи, которая остановит разговор формулировкой.

— Так же. Я решил подать первым, пока Алина не выгнала меня. Хотел сам выбрать момент, причину, даже порядок бумаг. Убедил себя, что это сила. А на самом деле не выдержал нескольких дней, в которые ничего не контролировал.

— Ты мог прийти ко мне, — Максим поворачивается. — Сказать: «Мне страшно». Я бы орал. Я бы, может, дверь перед тобой закрыл. Но я хотя бы знал бы, что ты мой отец и сходишь с ума, а не начальник, который отменяет неудачный проект.

— Мог. Не пришёл, — признаёт Кирилл.

Кирилл делает шаг из-за стола. Максим сразу отодвигается, и отец останавливается.

— Я могу ещё час подбирать объяснение, — говорит он. — Лучше от этого не станет. Я тебя любил. Потом испугался, что потеряю, и сам вытолкнул за дверь. Вот и весь ответ.

Максим сминает салфетки, целится в корзину и бросает. Комок падает рядом. Сын не подбирает его.

— Когда ты назвал меня чужим... — Он облизывает пересохшие губы. — Ответь нормально, ладно?

Кирилл кивает.

Максим наконец спрашивает:

— Ты меня вообще тогда любил?

Кирилл не отвечает сразу. За окном студии притормаживает автобус, в стекло на секунду вливается белый свет фар и снова исчезает. Максим ждёт, и с каждой секундой молчания его лицо становится жёстче.

— Ладно, — говорит он. — Понятно.

Он нагибается за рюкзаком, которого здесь нет. Максим пришёл с одним телефоном, но всё равно ищет повод отвернуться и уйти.

— Любил, — успевает Кирилл. — Я тебя ни на один день не перестал любить.

Максим выпрямляется.

— Очень удобный ответ.

— Поэтому расскажу, что делал. Красивее от этого не станет, — говорит Кирилл.

Кирилл раскладывает мокрые документы на краю стола, потом вдруг достаёт телефон.

Максим настораживается.

— Что там?

— Статьи, — отвечает Кирилл. — Я сохранял тебе статьи.

— Какие ещё статьи?

Кирилл открывает заметки и кладёт телефон между ними. Я вижу длинный список ссылок с датами: реконструкция портового склада, конкурс на общественный центр, фасадные экраны.

— Ты присылал мне такое раньше, — говорит Максим.

— Присылал. А потом перестал.

— После теста? — уточняет Максим.

— После того, как выгнал тебя из фирмы. На следующий день увидел материал про старую фабрику и сохранил. Хотел отправить, а потом вспомнил, что запретил тебе появляться рядом со мной. Здесь двенадцать ссылок. Я всё равно сохранял.

Максим двумя пальцами увеличивает дату возле одной ссылки.