— Оставь, — прошу я. — Никто не полезет носом под крышу.

— Ты полезла, — напоминает Максим.

— Я мать. У меня служебные полномочия, — заявляю я.

Он фыркает, но лист убирает. Лера приходит с двумя стаканами и заставляет Максима выпить сладкий кофе. Глеб показывает, где будет сидеть их преподаватель. Во втором ряду уже лежит его шарф.

Первый ряд пока пуст.

Я занимаю место с краю. Максим провожает меня, поправляет бейдж и трижды смотрит на двери. Сначала они открываются перед женщиной с камерой, потом перед пожилой парой, потом перед двумя студентами. Кирилла нет.

— Мама, если увидишь...

Он обрывает себя. В руках у него карточки с тезисами, края уже помялись.

— Кого? — Я не позволяю ему спрятать вопрос.

— Никого. Всё нормально, — отвечает Максим слишком быстро.

— Я не буду караулить дверь. Ты сам попросил его не приходить, — предупреждаю я.

— Я помню, что попросил, — отрезает он.

Максим уходит к стендам. По дороге ещё раз оборачивается. Первый ряд заполняется родителями других финалистов, приглашёнными архитекторами и фотографами. Рядом со мной остаётся свободное кресло, хотя организатор несколько раз предлагает людям пересесть ближе. Я кладу на него сумку, потом злюсь на себя и убираю её под ноги. Пустое место не надо охранять. Кирилл обещал не занимать его.

Защиты начинаются в одиннадцать. Максим выступает шестым. До него девушка забывает часть текста и плачет в коридоре, парень из Казани спорит с членом жюри о парковке, ещё один финалист не успевает ответить на последний вопрос. Сын сидит у стены и всё сильнее мнёт карточки.

— Хватит их убивать, — шепчу я, подойдя в перерыве. — Потом не прочтёшь.

— Я уже ничего не прочту. У меня в голове пусто, — признаётся Максим.

— Два дня назад там помещались лестница, антресоль и двадцать вариантов входа. Текст тоже влезет, — отвечаю я.

Он коротко смеётся, возвращает мне пустой стакан и выходит, когда называют его фамилию.

Под светом экран кажется огромным. На первом слайде появляется общий вид комплекса: два корпуса, двор, мастерские и стеклянная галерея. Максим начинает слишком быстро. Я знаю каждый тезис и слышу, где он проглатывает окончания. Преподаватель в зале хмурится. На третьем слайде сын замечает это, сбивается и бросает взгляд на первый ряд.

Свободное кресло стоит прямо перед ним.

Максим замолкает. Секунда тянется мучительно. Кто-то в жюри поднимает голову, ведущая уже двигается к микрофону, готовая напомнить о времени.

Сын переворачивает карточки текстом вниз.

— Простите, — говорит он. — Я начал не с того. Этот проект появился из очень простой проблемы: люди могут жить в соседних корпусах и годами не встречаться. Я хотел сделать для них место, где встреча происходит сама.

Дальше он не читает. Показывает двор, мастерские, галерею. Объясняет, почему первоначальный вход оказался нечестным по отношению к городу и как последняя доработка изменила первый этаж. Не скрывает замечание экспертов и не изображает его мелкой правкой.

— Получается, центральное решение проекта возникло за сорок восемь часов до защиты? — спрашивает женщина из жюри. В голосе нет доброжелательности.

Максим берёт пульт обеими руками и смотрит прямо на неё.

— Нет. За сорок восемь часов я признал, что сам испортил центральное решение. Галерея была с первой версии. Только я сделал её удобной для красивого маршрута жильцов и загнал остальных к техническому входу. Теперь она соединяет корпуса, но не заставляет человека доказывать, что он здесь свой.

В зале кто-то перестаёт печатать. Я тоже замираю. Сын говорит об архитектуре, а каждое слово попадает в то, что случилось с ним самим.

Мужчина у края стола просит открыть разрез и указывает на антресоль. Максим отвечает, почему сохранил высоту. Ещё один член жюри спрашивает про стоимость изменений. Раньше сын повернулся бы к Кириллу даже здесь, просто по привычке. Сейчас сам называет, где конструкция стала дороже и на чём он сэкономил, убрав лишний коридор.

— Вы уверены в цифрах? — перебивает мужчина.

— Нет, — честно отвечает Максим. — Это студенческий расчёт. Если проект пойдёт в работу, его должен проверить специалист. Но я могу показать, на каких расценках считал.

Он открывает таблицу. Я узнаю ту самую сосредоточенную складку между бровями, которая появилась у него над подозрительными платежами в бюро. Жюри задаёт ещё два вопроса, и на оба Максим отвечает без карточек.

Когда время заканчивается, зал хлопает. Не громче, чем другим, не дольше. Но Максим сходит со сцены с таким лицом, будто только что выбрался из воды и ещё не понял, может ли дышать.

— Я замолчал, — говорит он вместо приветствия. — Сколько я молчал?

— Секунду, — отвечаю я.

— Там было полчаса, — не верит Максим.

Лера врезается в него объятием и едва не срывает бейдж. Глеб уже спорит, что ответ про стоимость был слишком осторожным. Преподаватель подходит последним, забирает смятые карточки и суёт их в карман Максиму.

— Наконец-то перестал читать собственный проект, — ворчит он. — Теперь дождись результатов и не трогай макет.

Остальные защиты идут ещё почти два часа. Максим не садится рядом со мной. Ходит между стендами, пьёт воду, отвечает на поздравления и при каждом звуке входной двери поворачивает голову. Кирилл не появляется ни после начала, ни в перерыве, ни перед объявлением результатов.

На сцену выходят председатель жюри и организатор программы. Победителя сегодня не называют: сначала объявляют трёх участников, которые проходят в последний этап отбора на грант и Милан. Остальные получают дипломы финалистов.

Максим встаёт возле своего стенда. Я подхожу к нему, но не беру за руку. Он сам находит мою ладонь и сжимает так сильно, что ногти впиваются в кожу.

Первой называют девушку из Петербурга. Вторым — парня, который спорил о парковке. Организатор раскрывает последний конверт.

— Третий участник, продолжающий борьбу за грант, — Максим Кириллович Соколов.

Максим не сразу отпускает мою руку.

Вокруг хлопают, Лера толкает его к сцене, ведущая повторяет фамилию. Сын наконец двигается, задевает плечом стойку с буклетами и едва не рассыпает их по полу. Кто-то из организаторов успевает подхватить стопку, а Максим уже поднимается по ступенькам.

Ему вручают тонкую папку и новый бейдж с надписью «Топ-3». Фотограф просит троих встать ближе. Девушка из Петербурга смеётся, парень справа поднимает большой палец, а Максим смотрит в зал.

На пустое кресло в первом ряду.

Я хлопаю до боли в ладонях. Сын замечает меня, улыбается и всё равно ещё раз проверяет двери.

После общей фотографии его перехватывают преподаватель и журналистка конкурсного портала. Максим отвечает про доработку, благодарит университетскую команду и ни разу не произносит фамилию отца. Я слышу, как тяжело ему это даётся. Раньше рассказ о любом своём успехе он начинал с «папа сказал» или заканчивал «папа ещё не видел».

Ко мне подходит женщина, сидевшая возле свободного кресла.

— Ваш сын? — спрашивает она.

— Мой, — отвечаю я.

— Один пришёл? Я всё ждала, кто сядет рядом с вами, — продолжает женщина.

— Отец не смог, — лгу я.

Ложь выскакивает автоматически. Кирилл смог бы. Он не пришёл, потому что сын запретил. Объяснять это незнакомой женщине я не собираюсь, но собственные слова неприятно царапают.

Максим освобождается только через полчаса. Берёт папку, тубус и идёт ко мне, по пути оборачиваясь к задним рядам.

— Он точно не приходил? — спрашивает сын без приветствия.

— Точно, — отвечаю я.

— Может, стоял сзади? Там люди всё время ходили, — не сдаётся сын.

— Я видела вход. Его не было, — повторяю я.

Максим ставит тубус на пол слишком резко. Пластик гулко ударяется о плитку.

— А трансляция?

— Ты запретил смотреть. Я не спрашивала, но Кирилл обещал, — отвечаю я.