Кирилл закрывает глаза. На секунду я снова вижу вечер в нашей спальне: папку Антона на покрывале, буквы А и Б, мужа, который поверил бумаге раньше, чем мне. Тогда он несколько раз повторил, что его образец настоящий. Теперь это подтверждено — и от подтверждения в кабинете становится только страшнее.

— А образец Б? — спрашиваю я.

Генетик переводит на экран вторую таблицу. Максим наклоняется ближе, но цветные столбцы ничего нам не говорят.

— Новый документированный профиль Максима Кирилловича не совпадает с прежним профилем Б. Это исключает принадлежность двух образцов одному человеку.

— Насколько исключает? — Кирилл вцепляется в спинку своего стула. — Могла быть ошибка при хранении данных?

Специалист не раздражается. Он открывает журнал сверки и показывает две отметки контроля.

— Мы повторили сравнение. Цифровой профиль из первого заказа сохранён корректно. Нынешний материал взят и маркирован при вас, личность Максима Кирилловича подтверждена паспортом. Перед нами профили двух разных мужчин.

Максим перестаёт мять файл. Он смотрит сначала на меня, потом на отца.

— Значит, ту бутылку вообще не проверяли?

— Лаборатория исследовала именно переданный материал, — осторожно поправляет генетик. — Но он не принадлежал вам.

У меня во рту остаётся горечь от кофе, который я так и не допила. Пять дней я готовила себя к любому результату официального теста, хотя знала правду. Но к этому не готовилась. Настоящий материал Кирилла. Чужой мужчина вместо сына. Слишком точное сочетание, чтобы списать его на плохо вымытую бутылку.

— Подождите. — Я подтягиваю распечатку к себе. — Вы хотите сказать, что первый тест вообще был не между Кириллом и нашим сыном?

— Именно, — отвечает генетик. — С Кириллом Андреевичем сравнили другого мужчину.

— Другого мужчину? — переспрашивает Максим. Он снимает со старого отчёта скрепку, разгибает её и снова складывает пополам. — Хорошо. А тот тест, ради которого мы сюда пришли? Отец мне Кирилл или вы опять будете объяснять про образцы?

Кирилл дёргается на слове «отец». Стул скребёт по полу, и генетик придерживает стакан с ручками, чтобы тот не опрокинулся. Потом снимает очки, протирает их краем халата и только тогда достаёт из средней папки следующий лист.

— Кирилл Андреевич является вашим биологическим отцом. Расчётная вероятность — девяносто девять целых девяносто девять сотых процента.

— То есть да? — Максим комкает искалеченную скрепку в кулаке.

— Да, — подтверждает специалист. — Результат однозначный.

Кирилл вскакивает так резко, что стул ударяется о стену. Он зовёт сына по имени и тянется к нему, уже уверенный, что теперь имеет право. Максим выставляет ладонь между ними.

— Не сейчас.

Муж успевает сделать один шаг. Ещё неделю назад он бы закончил начатое: подошёл, обнял, заставил выслушать, потому что любое его действие всегда казалось ему правильнее чужого отказа. Теперь останавливается. Стоит посреди кабинета, тяжело дышит, а затем поднимает стул и садится.

— Девяносто девять и девяносто девять, — повторяет он, глядя на сына. Голос у него садится. — Макс, ты мой.

Максим захлопывает папку. Хлопок получается таким резким, что генетик замолкает.

— Я был твоим сыном и до этой бумаги. По крайней мере, я так думал.

Кирилл открывает рот, однако Максим уже отворачивается. Я подталкиваю к сыну стакан воды. Он берёт его, мнёт тонкий бок и так и не делает ни глотка.

— Меня вы тоже проверяли, — вспоминаю я. — Что с моим результатом?

Генетик ищет нужную страницу и, кажется, с облегчением переходит к вопросу, где никто не вскакивает со стула.

— Ваше материнство подтверждено. Заключения сейчас распечатают в трёх экземплярах.

— А имя другого мужчины там будет? — Максим кладёт смятый стакан набок. Вода подбирается к краю, и я успеваю поставить его ровно.

— Имени у нас нет. В том заказе были только буквы.

Я разворачиваю к специалисту старый отчёт.

— Если мы приведём человека, которого подозреваем, вы сможете сказать, он это или нет?

— Если он официально сдаст материал и даст согласие на сравнение. Без самого человека я вам имя из набора цифр не достану, — генетик возвращает мне лист. — Такие базы существуют только в кино.

Максим впервые за весь разговор почти улыбается, но тут же стирает улыбку большим пальцем по губе. Кирилл смотрит на букву Б. Злость в его лице мне знакома: так же он смотрел на сообщение Олега, когда ещё мог обвинять меня. Теперь напротив сидит подтверждённый сын, а ударить этой злостью некого.

— Нас специально подставили.

Он произносит «нас», словно мы всё ещё стоим на одной стороне. Во мне вспыхивает такая злость, что я отодвигаю его папку со стола. Она падает на пол, листы выскальзывают и разлетаются возле ботинок.

— Тебя подставили с анализом, Кирилл. Развод подал ты. Сына из компании убрал ты. Чужим его назвал тоже ты.

Муж не наклоняется за бумагами. В кабинете слышно, как за стеной звонит телефон и кто-то катит по коридору металлическую тележку.

— Я знаю, — выдавливает он.

— Нет, пока не знаешь. Ты только что получил правильный результат и первым делом нашёл того, на кого можно переложить всё остальное.

— Я не перекладываю. — Кирилл повышает голос, но тут же осекается, увидев Максима. — Алина, я найду, кто это сделал. Я разберусь.

— Разбирайся. Только не называй это спасением семьи.

Максим ставит смятый стакан на стол. Вода выплёскивается на прозрачный файл, и он промокает её рукавом, будто мокрая бумага сейчас важнее нас обоих.

— Можно распечатать отдельную сравнительную часть? — просит он генетика. — Чтобы там было написано: старый А — отец, старый Б — другой человек.

— Да. Подготовим заверенную копию.

Максим вытаскивает телефон, открывая заметки.

— И укажите, что оба совпадения проверяли повторно.

Специалист выходит к принтеру. Максим идёт следом, не позволяя Кириллу остаться с ним рядом. Я начинаю собирать рассыпавшиеся бумаги. Муж опускается на корточки напротив, но касается того же листа, что и я, и я сразу отпускаю его.

— Я действительно знаю, что сделал, — говорит он, уже не пытаясь перекричать меня. — Каждую ночь знаю.

— Тогда не жди, что одна правильная цифра вернёт тебя домой.

— Я не жду. — Он складывает листы неровной стопкой. — Но теперь я хотя бы могу сказать Максиму правду.

— Какую? Что генетика разрешила тебе снова быть отцом?

Кирилл сминает угол заключения и резко встаёт.

— Что я оказался трусом. Такую.

Максим возвращается прежде, чем я успеваю ответить. Он слышит последние слова, но не показывает этого. Забирает заверенную копию и три конверта. Свой вскрывает сразу, проверяет фамилию и цифры. Кириллу протягивает второй, не касаясь его руки.

Генетик просит нас расписаться в журнале выдачи. Кирилл привычно тянется к ручке первым, однако Максим забирает её со стола и вписывает свою фамилию. Раньше сын всегда пропускал отца вперёд — к двери, к документам, к решению. Сейчас Кирилл ждёт, пока тот закончит, и только потом ставит подпись на соседней строке.

— Профиль Б сохранится? — спрашиваю я. — После того, как мы заберём бумаги.

— В установленный договором срок, — отвечает специалист. — Ваше согласие на сравнительное исследование уже зарегистрировано. Если появится конкретный человек и он предоставит материал официально, мы сможем провести сопоставление.

— Значит, его можно найти, — Кирилл наконец поднимает с пола последний лист. — Не по базе. Через человека, который отправил заказ.

Максим застёгивает папку так сильно, что пластиковая кнопка едва не отлетает.

— Сначала спроси, почему твой брат вообще решил, что имеет право брать мою бутылку. А потом — почему бутылка внезапно оказалась мужчиной, которого я никогда не видел.

— Я спрошу обо всём.

— При нас, — требую я. — Хватит семейных разговоров, после которых мы получаем готовое решение.