— Можно было не послушаться хоть один раз, — вырывается у него.

Я поворачиваюсь к сыну всем корпусом. Мимо проходят люди, поздравляют его, один мужчина протягивает визитку. Максим машинально благодарит и суёт карточку в карман, не читая.

— Он не должен угадывать, какое твоё «нет» настоящее, — говорю я. — Ты запретил приходить и смотреть. Отец сделал ровно то, чего ты потребовал.

— Я знаю, — говорит Максим сквозь зубы.

— Тогда на кого ты злишься? — Я не отвожу от него глаз.

— На себя, мам! — Максим срывается так громко, что Лера возле стенда оборачивается. Он тут же снижает голос, но слова продолжают лезть одно за другим. — Доволен? Я сам не понимаю, чего хотел. Чтобы его не было. Чтобы он пришёл. Чтобы я мог выгнать его отсюда и при этом увидеть, что он всё равно пытался.

— А если бы пришёл, ты бы решил, что твоё слово опять ничего не значит, — возражаю я.

— Наверное. Не знаю, — Максим сдёргивает бейдж.

Сын садится на край низкого подиума. Новый бейдж переворачивается надписью к рубашке. Я устраиваюсь рядом, хотя организатор просит не загораживать макет. Мы сдвигаемся к стене.

— Когда ты был маленьким, Кирилл приходил на каждое выступление, — вспоминаю я. — Даже на тот ужасный утренник, где ты играл второй гриб слева.

— Я был дубом, — возмущается Максим.

— Ты был в коричневой шапке и молчал. Для дуба слишком подвижный, — спорю я.

Максим фыркает. Напряжение немного отпускает его плечи.

— Он тогда опоздал и стоял у двери, — говорит сын. — Я со сцены увидел.

— Потому что парковался в сугробе. Но ты сегодня попросил его не опаздывать, а вообще не приходить, — напоминаю я.

— Я уже понял, — ворчит Максим.

— Нет, ты сейчас почувствовал. Это полезнее, — поправляю я.

Максим толкает меня плечом, но остаётся сидеть рядом. Через несколько минут он переворачивает бейдж, фотографирует надпись «Топ-3» и открывает чат с Кириллом. Пальцы зависают над клавиатурой.

— Не здесь, — решает он и убирает телефон.

Мы помогаем Лере и Глебу упаковать макет. На выходе преподаватель зовёт всех троих отметить результат, но Максим отказывается. Говорит, что хочет душ и тишину. В машине кладёт папку на колени и рассматривает диплом так, будто фамилия может исчезнуть, если отвернуться.

— Следующий этап когда? — спрашиваю я.

— Через четыре дня объявят победителя. Жюри ещё проверяет портфолио и собеседование. Защита тоже идёт в общий балл, — объясняет Максим.

— Ты молодец, — говорю я.

— Я чуть не встал столбом на сцене, — отвечает он.

— А потом продолжил, — напоминаю я.

Он смотрит в окно. У выставочного центра фотографируются семьи. Родители держат дипломы, финалисты — цветы. Возле стеклянных дверей девушка из Петербурга спорит с отцом, кому нести макет. Их ссора настолько обычная, что Максим отворачивается.

Дома он сначала идёт в душ, потом съедает холодную котлету прямо у холодильника. Я грею суп, но сын уже уносит тарелку в комнату. Дверь оставляет открытой. Это приглашение не входить, а быть поблизости.

Через полчаса из комнаты снова звучит его голос — теперь из записи. Я останавливаюсь в коридоре. Максим открыл трансляцию и проматывает к своей защите. На экране виден весь первый ряд. Моё лицо, сумка под креслом и свободное место рядом.

— Из зала оно казалось больше, — говорю я.

— Оно и здесь огромное. — Максим ставит видео на паузу ровно в тот момент, когда смотрит туда со сцены. — Вот. Видишь? Я завис из-за пустого стула.

— А потом перевернул карточки, — говорю я.

— Потому что уже решил, что хуже не будет, — признаётся Максим.

Он запускает запись. Экранный Максим говорит увереннее, чем помнит настоящий. Сын несколько раз морщится на собственные слова, один раз бормочет, что ответ про смету звучал глупо. Я сажусь на пол у стены, не заходя в комнату. Мы досматриваем до аплодисментов.

— Ему бы понравилось, — признаёт Максим.

— Думаю, да, — отвечаю я.

— Он бы потом полчаса рассказывал, где я неправильно поставил ударение. И нашёл бы ещё три слабых места, — Максим невольно улыбается.

— Обязательно, — соглашаюсь я.

Сын закрывает ноутбук. Теперь он не злится, только выглядит вымотанным и младше своих девятнадцати.

— Я сам сказал не смотреть. А теперь сижу и думаю, что ему понравилось бы. Это вообще нормально?

— После такой недели у нас у всех с нормальностью сложно, — отвечаю я.

— Отличный ответ, мам, — Максим морщится.

— Другого нет. Ты можешь скучать и всё равно не быть готовым простить. Можешь запретить, а потом пожалеть. Только Кирилл не умеет читать это у тебя в голове, — говорю я.

Максим вертит телефон в руке. На заблокированном экране отражается лампа.

— Значит, придётся написать самому.

Около девяти он возвращается на кухню с телефоном.

— Что написать человеку, которого сам выгнал с защиты? — спрашивает Максим.

— Правду, — отвечаю я.

— «Я хотел, чтобы ты нарушил мою просьбу, но только так, чтобы я не мог на тебя разозлиться»? — Максим выразительно смотрит на меня.

— Это честно, но для первого сообщения тяжеловато, — признаю я.

Он садится напротив и начинает набирать. Я не заглядываю, хотя экран лежит почти открыто. Максим стирает две длинные версии и оставляет три слова.

«Я в тройке».

— Отправлять? — спрашивает он.

— Решай сам, — повторяю я.

Максим закатывает глаза и нажимает стрелку. Ответ приходит меньше чем через минуту.

«Поздравляю. Ты сделал это сам».

Ни вопроса о защите. Ни обиды за запрет. Ни просьбы позвонить. Максим перечитывает сообщение, блокирует телефон и кладёт возле тарелки.

— Ну вот, — произносит он. — Поздравил.

— Угу, — отзываюсь я.

— И всё, — Максим отодвигает телефон.

Я доедаю суп и не помогаю Кириллу через стол. Сын ждёт, злится на короткий ответ, потом снова берёт телефон. На этот раз печатает быстро, без черновиков.

«Защиту записывали. Если хочешь, я пришлю ссылку».

Максим отправляет второе сообщение раньше, чем успевает испугаться собственного приглашения.

Ответ Кирилла появляется, когда Максим уже тянется забрать телефон со стола.

«Хочу. Пришли, пожалуйста».

Сын перечитывает два коротких предложения, открывает страницу конкурса и копирует ссылку. Перед отправкой проверяет, с какой минуты начинается его выход, и дописывает: «Я с 1:43:20».

— Чтобы не смотрел остальных? — спрашиваю я.

— Чтобы не искал. Там четыре часа записи, — объясняет Максим.

Через минуту возле сообщения загорается отметка о просмотре. Максим держит чат открытым, но Кирилл больше ничего не пишет.

— Он же не мог уже посмотреть, — сын защищает отца прежде, чем я успеваю открыть рот. — Там пятнадцать минут.

— Я молчу, — отвечаю я.

— Ты молчишь с выражением, — не соглашается он.

Я убираю тарелки в мойку и оставляю его ждать. Через восемнадцать минут приходит новое сообщение: «Ты хорошо ответил про стоимость. И правильно не спрятал доработку. Спасибо за ссылку». Максим печатает «ага», стирает и отправляет обычное «спасибо».

Следующие четыре дня он живёт возле телефона. Берёт его в душ, кладёт на край раковины, проверяет почту на светофорах и однажды вскакивает ночью из-за рекламного письма с темой «Ваш билет в Европу». Я предлагаю отключить уведомления хотя бы на час. Максим смотрит на меня так, словно я советую добровольно отказаться от результата.

В понедельник мы работаем в студии вдвоём. Я согласовываю плитку для загородного дома, сын правит портфолио и делает вид, что конкурс закончился. На его экране открыта заявка в одно из независимых бюро. Ответ оттуда пришёл ещё вчера: его приглашают на собеседование после завершения учебного проекта. Максим никому не сказал, пока я не увидела письмо.

— И когда собирался сообщить? — спрашиваю я.

— Когда решу, хочу ли туда. Милан пока всё меняет, — отвечает Максим.