— Ты правда думал, что разоблачишь Антона и вернёшься домой? — спрашиваю я.

Кирилл трет большим пальцем скол на блюдце. Потом всё же кивает.

— Не в тот же вечер. Я не идиот.

— В эту неделю определение менялось слишком часто.

— Справедливо. — Он криво усмехается и сразу становится серьёзным. — Я думал, появится хоть какая-то точка, от которой можно идти к вам. Не назад, хорошо. Вперёд. Медленно. Как скажете.

— Ты опять придумал маршрут за троих.

— Да господи. — Кирилл отодвигает чашку и едва не сталкивает её со стола. Ловит обеими руками, ругается себе под нос. — Видишь? Пяти минут не выдержал. Уже составил план и назначил вас участниками.

— Вижу.

Он относит чашку к мойке и остаётся там, спиной ко мне.

— Я просто надеялся, Алин. Отозвал заявление, ждал результатов по Антону и думал: может быть, когда-нибудь ты позвонишь не из-за документов. Глупо, да?

— Нет. Но надежда — это твоё. Она ничего от меня не требует.

— Теперь понял.

На этот раз я ему верю — в эту минуту, не навсегда.

— Ты где ночуешь?

— Квартиру снял. За офисом, два квартала.

— А до неё?

— В кабинете. На диване, который ты ещё в девятнадцатом велела выбросить.

— У него пружина торчит.

— Теперь две. Вторая появилась ночью.

Я фыркаю, прежде чем успеваю остановиться. Кирилл тоже улыбается, но тут же тянется за чашкой, будто ничего не произошло.

— В квартире что-нибудь есть?

— Матрас. Чайник. Стул.

— Богато.

— Второй стул будет в субботу. Если хозяин не обманет.

Я всё-таки спрашиваю про одеяло. Кирилл смотрит на меня с надеждой, которой в обычном вопросе быть не должно, и я жалею, что спросила.

— Есть, Алин. Я справляюсь.

— Хорошо. Тогда соберу твою одежду и документы. Заберёшь коробки в выходные.

— Сам соберу. Скажешь, когда можно прийти.

— Ладно.

— Фотографии тоже складывать?

Я оглядываюсь на шкаф. Альбомов там семь. В одном Максим щербатый и упрямый, в другом Кирилл учит его плавать, в третьем мы вдвоём ещё снимаем комнату и едим лапшу из одной кастрюли.

— Не сейчас. Отсканируем, потом разберёмся с оригиналами.

— Все семь?

— Кирилл, я не буду резать фотографии пополам.

— Я не это имел в виду.

Он устало трёт лицо. Я тоже устала ловить второй смысл в каждом его вопросе.

— Что мне делать? — спрашивает он. — Скажи одну конкретную вещь. Не про развод.

— Максим подал заявки в три бюро.

— В какие?

— Вот. Уже началось. — Я поднимаю ладонь. — Не узнавай. Не звони знакомым, не проси взять его на собеседование, не проверяй за спиной, где лучше. Если захочет совета — сам позвонит.

Кирилл открывает рот, но вовремя закрывает. Потом достаёт телефон, кладёт на стол экраном вниз.

— Ни одного звонка.

— Даже полезного.

— Даже полезного.

Это не клятва и не доказательство, что он изменился. Всего одна просьба на ближайшие дни. Пока достаточно и её.

— Развод состоится, Кирилл.

Он берёт уведомление, читает дату и кладёт на стол.

— Хорошо.

— Не говори так, если хочешь спорить.

— Я хочу спорить. Хочу сказать, что двадцать лет больше одной чудовищной недели. Хочу остаться здесь и не дать тебе пойти в суд. — Голос у него ломается, и Кирилл сжимает зубы. — Но если я снова попытаюсь решить за тебя, чему я вообще научился?

Я отворачиваюсь к окну. Во дворе ветер гонит сухие листья вдоль дорожки. Мне хочется обнять его, и я ненавижу себя за это желание.

— Я не жертва Антона, — говорит Кирилл. — Он использовал мой страх. Решения всё равно мои. Я не буду просить тебя отменить своё.

— Спасибо.

Слово звучит нелепо рядом с разводом, но другого у меня нет.

Он допивает остывший кофе, сам относит чашку в мойку и останавливается в прихожей.

— Мне приходить на оформление?

— Да. Я не хочу заканчивать брак через пустое место и подпись представителя.

— Я буду.

Кирилл уходит. На столе остаётся его экземпляр уведомления, и я выношу его на крыльцо. Муж возвращается от машины, забирает бумагу из моих рук. Наши пальцы соприкасаются, но ни один не удерживает другого.

Окончательное оформление развода назначено. Теперь найденный виновник уже не может его отменить.

После ухода Кирилла я убираю две чашки, а гостевую с холодным кофе оставляю. Ею пользовался человек, который ещё не развёлся со мной и уже спрашивал разрешения сварить кофе в собственном доме.

Максим возвращается после шести, бросает рюкзак на банкетку и только потом замечает уведомление возле моего локтя.

— Дата? — спрашивает он. Весёлое раздражение исчезает так быстро, будто сын захлопывает дверь перед собственным лицом.

Я поворачиваю к нему экран. Максим читает до конца, потом вешает куртку и слишком долго расправляет рукава.

— Он знает? — Максим не поднимает глаз от уведомления.

— Приезжал. Я сказала лично, — отвечаю я.

Телефон на столе звякает. Я узнаю название конкурса, а Максим хватает аппарат прежде, чем экран гаснет.

— Что там? — Я встаю рядом, но не заглядываю через плечо.

Он читает молча, открывает приложение с пометками и садится прямо в куртке.

— Они вернули проект на доработку, — произносит он так, будто повторяет чужой приговор.

— Это значит, ты ещё в финале? — Я придвигаюсь к столу.

— Пока да. — Он разворачивает телефон. В экспертном заключении красным выделены первый этаж мастерских и стеклянная галерея, из-за которой они с Кириллом спорили за нашим столом. — Посмотри. Общественный блок заявлен открытым для района, а основной поток я пустил через двор жильцов. Отдельный вход есть, только от него до мастерских человек идёт вдоль технической зоны. Для посетителей с колясками маршрут ещё хуже: подъёмник у служебной лестницы, потом два коридора. Они пишут, что моя «открытость» существует только в пояснительной записке.

Эксперты поймали противоречие между идеей и планом.

— Это можно исправить?

Максим стаскивает куртку, молния цепляется за водолазку. Он дёргает сильнее, ругается и вместе с курткой едва не роняет телефон. Я наклоняюсь его поймать, но сын успевает первым и тут же открывает ноутбук.

— Если вынести вход сюда, лестницу придётся переворачивать. А тут у меня две мастерские. — Он тычет пальцем в экран, оставляя жирный след на чертеже. — Галерея тогда приходит чёрт знает куда. Я же сам людей к служебной лестнице отправил. Как я этого не увидел?

— Потому что полгода смотрел на одно и то же, — отвечаю я и увеличиваю нижнюю часть письма. Там стоит время, до минуты. Через двое суток кабинет закроется, а без новых листов Максим вылетит из финала.

— Сколько у тебя осталось? — Я зачем-то проверяю часы на стене, хотя срок всё равно считается по системе.

Максим смотрит на часы в углу экрана.

— Сорок семь часов пятьдесят две минуты.

Он звонит преподавателю. Тот не отвечает. Максим дослушивает длинные гудки, сбрасывает и сразу набирает следующий номер.

— Лера, письмо видела? Да, мне тоже. Нет, не фасад. Потоки. — Максим зажимает телефон плечом и вытаскивает из рюкзака кальку. — Можешь достать исходник первого этажа из нашей общей папки? Я сейчас всё подниму.

Калька рвётся у него под пальцами. Карандаш дважды падает под стол, пароль от кабинета не подходит, хотя Максим вводил его ещё вчера. Он шипит: «Да что со мной», стирает всё и на третий раз попадает. Мне хочется позвонить тому, кто увидел бы выход быстрее нас обоих.

Двадцать лет таким человеком был Кирилл.

Я беру телефон. В чате Кирилла последним осталось сегодняшнее: «Доехал». Я открываю список контактов студии. Есть архитектор, с которым мы делали ресторан на старой фабрике, и знакомая по доступной среде. Можно не упоминать конкурс и Максима.

— Мам.

Сын стоит в дверях с карандашом в руке и тем самым выражением, с которым в пять лет запрещал мне держать велосипед за багажник.