Мы отстраняемся одновременно. Кирилл касается лбом моего лба.

— Старый брак мы не возвращаем, — говорю я.

— Нет.

— Даже если будет хорошо, — предупреждаю я.

— Тогда особенно. Старое у нас уже было.

— Значит, живём отдельно. Ходим на свидания. Спрашиваем словами, а не угадываем, — перечисляю я.

— Хороший план.

— Это пока не план. Сегодня я хочу тебя целовать. За завтра не отвечаю, — говорю я.

— Договорились, — говорит Кирилл и тут же исправляется: — На сегодня.

Я целую его ещё раз и поднимаюсь к двери. Он остаётся под дождём, пока я не захлопываю её изнутри.

Свет в прихожей включён. Максим сидит на полу, зажав между коленями тубус, и ругается на чертёж, который не желает сворачиваться. Вокруг раскрыты два чемодана. На телефоне вспыхивает напоминание о регистрации на миланский рейс.

— Через три дня откроется, — говорит Максим, заметив мой взгляд. — А через шесть я улетаю.

Шесть дней. Я знала дату, записала её в календарь, помогала с документами — и всё равно сейчас слышу впервые.

За шесть дней квартира превращается в склад.

Максим раскладывает вещи по трём категориям: «точно беру», «наверное, беру» и «мама, не трогай». Последняя занимает диван, кресло и половину коридора. Я переступаю через коробку с макетными ножами и спрашиваю, зачем в Милане пять одинаковых свитеров.

— Они разные, — отвечает сын, не отрываясь от весов для чемодана. — Один серый.

— Они все серые.

— Вот поэтому ты не должна их складывать, — заключает Максим.

Мы спорим о свитерах, лекарствах и количестве переходников. О Кирилле не говорим до вечера перед вылетом. Он знает дату — Максим прислал данные рейса вместе с вопросом про ручную кладь. Но приглашения в аэропорт не было.

Кирилл тоже не спрашивает. В нашем чате желает спокойной ночи, уточняет время следующего свидания и ни разу не пишет: «Я провожу сына».

В четыре утра звонит будильник. Я нахожу Максима на кухне. Он сидит в куртке, пьёт чай и листает переписку с отцом.

— Ты спал? — спрашиваю я.

— Полтора часа.

— Прекрасно. Самолёт, пересадка, чужой город — именно тот день, когда нужен туман в голове.

— Мам, я не первый человек, который не спал перед самолётом.

Он ставит чашку, берёт телефон и снова открывает тот же чат. Последнее сообщение Кирилла пришло вчера в девять: «Удачного полёта. Если понадобится что угодно — напиши».

— Хочешь, чтобы он приехал? — спрашиваю я.

— Ты уже задавала этот вопрос перед награждением.

— И тогда ты ответил, — напоминаю я.

— Там было проще. Награждение длится час. Аэропорт — это... — Максим ищет слово и раздражается, не найдя. — Он опять будет стоять и смотреть, пока я ухожу.

— Может не приезжать.

— Поэтому и не спрашивает, — Максим снова смотрит в чат.

Я наливаю себе чай, забываю положить пакетик и только после первого глотка замечаю, что пью горячую воду. Максим молча бросает мне заварку.

— Я не стану уговаривать тебя писать ему, — говорю я.

— Я знаю.

— И передавать ничего не стану, — добавляю я.

— Знаю.

— Тогда почему ты смотришь так, будто это я не пригласила? — спрашиваю я.

— Потому что ты рядом и на тебя удобно смотреть.

Я оставляю его с телефоном и иду проверять паспорта. Документы лежат в прозрачной папке, билеты загружены, страховка распечатана трижды. В коридоре что-то падает. Максим ругается: тубус выскользнул из ремня и ударил его по ноге.

Когда я возвращаюсь, в чате уже появилось новое сообщение от сына.

«Если хочешь — приезжай. Мы выезжаем в 05:10».

— Отправил? — спрашиваю я.

— Нет, любуюсь.

На экране возле сообщения стоят две галочки.

— Врёшь плохо.

— Я не написал, что буду рад, — оправдывается Максим.

— Он разберётся.

— Вот пусть и разбирается. Один раз можно, — решает сын.

Ответа нет почти минуту. Максим кладёт телефон в карман, вытаскивает, проверяет связь. Потом на экране появляется: «Приеду. Скажите терминал».

Сын отправляет номер и начинает застёгивать чемодан, хотя тот уже застёгнут.

Такси приезжает раньше. Водитель спит, откинув кресло; приходится стучать в стекло. Мы грузим два чемодана, рюкзак и тубус. Один чемодан не помещается, Максим пытается поставить его на переднее сиденье, водитель возражает, я предлагаю вызвать вторую машину. В итоге тубус едет у нас на коленях и упирается мне в подбородок на каждом повороте.

— В Милане куплю короткий, — обещает Максим.

— В Милане ты будешь ходить с папкой, как нормальный человек.

— Нормальные архитекторы носят тубусы, — возражает Максим.

— Нормальные архитекторы не бьют ими мать.

У терминала Кирилл уже ждёт. Он стоит возле парковочного автомата без кофе и без букета, в той же куртке, в которой приезжал на конкурс. Увидев машину, идёт к багажнику, но останавливается, пока Максим сам не протягивает ему ручку чемодана.

— Привет, — говорит сын.

— Привет. Выспался?

— Не начинай, — просит сын.

— Понял.

Кирилл берёт тяжёлый чемодан. Лёгкий Максим катит сам. Я иду сзади и наблюдаю, как они обходят автоматические двери с разных сторон, сталкиваются плечами и одновременно извиняются.

Внутри слишком ярко и людно для пяти утра. Мы находим стойку, взвешиваем багаж. Первый чемодан проходит, второй тяжелее нормы на килограмм семьсот.

— Я же говорила про свитеры, — начинаю я.

— Свитеры весят грамм восемьсот, — возражает Максим.

Кирилл молча отходит на шаг. Раньше он уже оплатил бы перевес или договорился со стойкой. Теперь ждёт.

— Что делать будешь? — спрашивает он только после того, как Максим сам поворачивается.

— Переложу обувь в ручную кладь.

Мы раскрываем чемодан прямо на полу. Максим вытаскивает кроссовки, пакет с проводами и один серый свитер. Я держу рюкзак, Кирилл — крышку чемодана. Никто не руководит. При повторном взвешивании остаётся лишних двести граммов.

— Сниму ремень, — решает сын.

— Он на тебе, — замечает Кирилл.

Максим смотрит вниз и впервые за утро смеётся.

В кафе возле контроля мы пьём плохой кофе. До посадки больше двух часов, но сын каждые пять минут проверяет табло. Кирилл спрашивает только то, чего не знает: когда встретит координатор, как добираться от аэропорта, есть ли связь. На вопрос про деньги Максим сам говорит, что резерв есть, а если закончится — позвонит.

— Мне или маме? — уточняет Кирилл.

— Тому, у кого будет хорошее настроение.

— Значит, маме, — подводит итог Кирилл.

— Я всё слышу, — предупреждаю я.

Разговор прыгает с проездного на погоду, с погоды на проект. Максим рассказывает, что вчера получил Кирилловы замечания. Два принял, по одному спорит, четвёртый пока не понял.

— Какой не понял? — Кирилл ставит стакан.

— Про высоту навеса. Я посчитал снеговую нагрузку.

— Я не про нагрузку. Там вода пойдёт на ступени, — объясняет Кирилл.

— А. — Максим достаёт телефон, но табло меняет статус рейса на «контроль открыт». — Потом покажешь.

Кирилл не поправляет: «Ты покажешь». Просто кивает.

До линии контроля мы идём слишком быстро. Перед ограждением Максим останавливается, проверяет паспорт, билет, рюкзак. Потом проверяет снова. Я обнимаю его первой и сразу теряю все правильные слова.

— Пиши, когда сядешь. И когда прилетишь. И когда тебя встретят. И не бери машину у незнакомых, даже если табличка с твоим именем. Проверь фамилию координатора. Лекарства в боковом кармане, документы...

— Мам. — Он прижимает меня крепче. — Я знаю.

— Ничего ты не знаешь.

— Тогда напишешь сообщением. Я прочитаю в самолёте, — обещает Максим.

Я отпускаю его, вытираю щёки и отхожу. Кирилл стоит в шаге. Не раскрывает руки, не произносит речь. Просто говорит:

— Удачи, Макс.

Сын кивает. Делает шаг к контролю, возвращается и сам обнимает отца.