Сын перечитывает её, стирает начатый ответ и убирает телефон в ящик стола.

— Он хотя бы понял, что приказом меня обратно не вернёшь, — говорит Максим и снова берётся за макет. — Поздно, но понял.

Я не спорю. За стеклом уже темнеет, а пустой стул напротив сына остаётся там, где раньше почти каждый вечер садился Кирилл.

В тот же день лаборатория вернула Кириллу сына, а Кирилл всё равно остался без нас обоих.

Утром Кирилл присылает мне фотографию заявления об отзыве развода.

Я увеличиваю снимок, читаю дату и фамилию адвоката. Следом приходит сообщение: «Отправил ночью. Сегодня поговорю с Антоном. Вы обещали быть при разговоре. Скажите где».

Он услышал моё требование, но распоряжение в конце осталось прежним. Я стираю первый злой ответ и пишу адрес студии. Максим сидит напротив с ноутбуком и делает вид, что занят проектом.

— Приедет? — спрашивает он.

— Сначала Кирилл. Хочет восстановить цепочку первого заказа.

Максим захлопывает ноутбук.

— Она короткая. Антон взял бутылку, Антон отправил, Антон принёс результат.

— Короткая цепочка тоже требует документов. — Я убираю со стола резак, освобождая место для бумаг. — Особенно если её рассказывает человек, которому мы больше не верим.

Максим сохраняет проект и закрывает ноутбук. Уходить в университет он передумывает, хотя до пары ещё почти час.

Кирилл приезжает с двумя папками и бумажным стаканом, который оставляет нетронутым у входа. Вид у него такой, будто после лаборатории он не ложился. На подбородке тёмная щетина, рубашка застёгнута не на ту пуговицу. Я замечаю это и злюсь на себя: двадцать лет привычки всё ещё заставляют видеть, где ему плохо.

— Антон будет? — Максим остаётся за своим столом.

— Я попросил приехать к одиннадцати. До этого хочу показать, что уже получил, — отвечает Кирилл и раскладывает бумаги в переговорной. — Лаборатория выдала копию карточки первого заказа как участнику сравнительного исследования. Персональных данных доноров там нет. Заказчик — Антон.

— Это и так было в заключении, — сын не садится рядом. Он выбирает стул у двери.

— Теперь есть способ передачи. Антон лично привёз два пакета в пункт приёма. Подписал, что маркировал их сам.

Я вытаскиваю лист из прозрачного файла. Внизу действительно стоит подпись Антона, знакомая по новогодним открыткам и семейным договорам. Рядом две строчки: «А — предполагаемый отец», «Б — предполагаемый сын».

— Никакой бутылки лаборатория не видела, — говорю я. — Только уже упакованный материал.

— Да. — Кирилл садится напротив Максима. — Сотрудник не мог определить, откуда Антон его взял.

— Зато Антон мог, — отрезает сын. — И определил. Моим именем.

Муж проводит пальцем вдоль подписи брата, но не пытается спорить. Потом достаёт распечатку звонков.

— В день оформления он трижды связывался с лабораторией. Первый раз утром, ещё до сообщения Олега мне. Уточнял срок срочного анализа и пригодность материала.

У меня по спине проходит холод. Я перечитываю время: между первым звонком Антона и сообщением Олега почти семь часов.

— Откуда у тебя детализация?

— Корпоративный номер. Запросил у службы связи, — Кирилл двигает лист ко мне. — Содержание разговоров не записывается. Только время и номер.

Максим вскакивает так резко, что стул откатывается к стеклянной стене.

— Он проверял лабораторию заранее? А потом приехал к вам и разыграл героя, который «всё равно сделал»?

— Мы пока знаем только, что он звонил, — отвечает Кирилл.

— Да хватит! — Сын бьёт ладонью по столу. Стекло дрожит, бумажный стакан у двери падает на бок. — Ты неделю верил ему на слово. Теперь в каждой его лжи ищешь безопасное объяснение?

Кирилл поднимается, и я встаю между ними прежде, чем старое умение спорить превратит разговор в драку.

— Максим, мы не будем сейчас оправдывать Антона. Но нам нужно знать, что он сделал, а не угадать половину и подарить ему возможность спрятаться во второй.

Сын тяжело дышит, глядя через моё плечо на отца. Потом поднимает стул и возвращает его на место.

— Ладно. Что ещё?

Кирилл замечает мою руку на краю стола и остаётся стоять со своей стороны.

— Антон оплатил заказ личной картой. В графе связи с участниками указал: младший брат и дядя второго донора. И подписал, что получил материалы с их согласия.

— Согласия не было, — Максим почти выплёвывает слова. — Ни моего, ни твоего.

— Моего тоже, — подтверждает Кирилл. — Я отказался от тайного теста.

Я нахожу в карточке маленькую галочку возле согласия доноров. Обычная отметка шариковой ручкой, сделанная за двоих взрослых мужчин. Антон не только украл вещи. Он расписался за их право знать, что происходит с их телами, и потом пришёл утешать каждого, кому сам причинил боль.

— Максим может отдельно заявить о ложном согласии? — спрашиваю я.

— Уже, — сын достаёт из папки копию обращения, которое отправил ночью. — Попросил лабораторию сохранить все данные заказа. И предупредил, что разрешения не давал.

Кирилл берёт копию, читает и возвращает без совета, подписи или привычного «надо было сначала показать мне». Максим тоже замечает это и чуть расслабляет плечи.

Я вспоминаю, как Антон вошёл в нашу спальню с папкой и заранее приготовленным выражением виноватого спасителя. «Можешь меня ненавидеть. Я всё равно сделал». Он не признавался в импульсивном поступке. Он показывал брату результат операции, которую начал до первого сообщения Олега.

— Кто имел доступ к заказу после оформления? — спрашиваю я.

— Только заказчик. Результат отправили на почту Антона, потом он распечатал его и привёз нам.

— А образцы мог перепутать кто-то в офисе? — Максим спрашивает зло, но уже не кричит. — Раз уж мы проверяем все версии.

Кирилл кивает, признавая удар.

— Мог. Если верить рассказу про бутылку. Поэтому я запросил записи с камер переговорной и коридора. Архив за тот день сохранился.

Максим подаётся вперёд, упираясь локтями в колени.

— И?

— Антон вошёл в переговорную через четыре минуты после того, как ты ушёл, — Кирилл разворачивает к сыну стоп-кадр. — Вышел с твоей бутылкой. Это видно. До лаборатории он доехал только через три часа. Что происходило с материалами в это время, камер нет.

Максим садится. Злость в нём не исчезает, только становится тяжелее.

— Значит, он мог взять мою бутылку и всё равно отправить чужое.

— Мог, — соглашается Кирилл.

Я смотрю на мужа. После звонков, ложной подписи о согласии и чужого профиля у него достаточно причин ударить кулаком по столу и объявить брата виновным. Неделю назад ему хватило чужого рассказа, фотографии и бумаги, чтобы вынести приговор жене и сыну. Сейчас он складывает документы обратно.

— И что ты будешь делать? — спрашиваю я.

— Сначала узнаю, — отвечает Кирилл. — Потом решу.

Мне хочется сказать, что для нас это умение опоздало. Вместо этого я поднимаю упавший стакан и ставлю у мусорной корзины. Из-под крышки на пол успело натечь кофе.

— Я заметила, — говорю я.

Кирилл понимает, о чём я. Не улыбается и не просит зачесть ему этот шаг.

Входной колокольчик звякает ровно в одиннадцать. Через стекло я вижу Антона. Он снимает пальто, замечает разложенные на столе документы и на секунду застывает. Потом натягивает на лицо знакомую усталую заботу и открывает дверь переговорной.

— Ну что, — произносит он, глядя только на брата, — вы уже решили, что это сделал я?

— Мы решили тебя выслушать, — отвечает Кирилл.

Антон переводит взгляд на него, потом на меня. Максима он замечает последним. В дверях ещё звенит колокольчик, с улицы тянет холодом, а дядя уже понимает: привычного места рядом с братом ему не оставили. Садится с краю стола, хотя свободный стул стоит напротив.

— Выслушать, — повторяет он. — Как подозреваемого?