Секретарь вызывает наши фамилии. Я встаю, ремень сумки цепляется за подлокотник. Кирилл тянется помочь, мы одновременно хватаемся за ремень и тут же отдёргиваем руки. Женщина напротив перестаёт плакать и смотрит на нас. Отлично. Даже здесь мы умудряемся устроить маленькую сцену.

В зале прохладно, из приоткрытого окна тянет сыростью. Судья дважды просит меня говорить громче и сверяет паспорт с заявлением. Имущественных требований в этом деле нет. Про детей вопрос отпадает: Максим совершеннолетний. Секретарь произносит «девятнадцать лет», и я перестаю слышать следующую фразу.

Девятнадцать лет назад Кирилл боялся взять сына на руки и всё спрашивал, точно ли держит голову. Двадцать лет назад мы сами стояли перед чужой женщиной, молодые и глупые. Кирилл сжал мои пальцы так крепко, что кольцо впилось в кожу. На вопрос о согласии мы ответили одновременно и потом смеялись, мешая регистратору продолжать.

Сегодня смеяться нечем.

— Причину для примирения стороны не видят? — спрашивает судья, переводя взгляд с меня на Кирилла.

Я готовилась к вопросу. Мой адвокат предупреждал, что он прозвучит. Но рядом Кирилл стискивает край стола, и подготовленный ответ рассыпается.

— Причина есть, — говорю я. — Я всё ещё люблю мужа.

Кирилл резко поворачивается. Стул скрипит по полу, секретарь поднимает голову от компьютера. Я ненавижу себя за то, что сказала это здесь, при чужих людях, когда достаточно было короткого «нет».

— Алин...

— Не надо. — Я поднимаю ладонь, потому что сейчас не выдержу ни надежды, ни благодарности. — Любовь не вернула мне доверие. Поэтому заявление я поддерживаю.

Кирилл закрывает глаза и проводит обеими ладонями по лицу. Судья ждёт, не вмешиваясь. В этой комнате нельзя уйти на кухню, включить воду и сделать вид, что разговор закончен.

— Я тоже поддерживаю, — выговаривает он и сжимает край стола. — Я не хочу разводиться. Но если сейчас начну просить ещё месяц, ещё неделю, хоть день... Алина опять будет ждать, пока я соглашусь с её решением. Хватит.

Судья напоминает, что отвечать нужно ей, а не мне. Кирилл кивает, сбивается на вдохе и всё-таки заканчивает:

— Она перестала чувствовать себя со мной в безопасности. Я довёл до этого. Возражений нет.

Меня обдаёт яростью. Сейчас он говорит так, как я просила говорить дома, — без Антона впереди, без теста вместо причины. Почему он научился этому именно сегодня? Хочется схватить Кирилла за рукав и заорать: давай назад, на кухню, скажи всё до того, как подал заявление и назвал нашего сына чужим.

— Вам плохо? — спрашивает секретарь, потому что я слишком резко втягиваю воздух.

— Нет. Продолжайте, — отвечаю я и впиваюсь ногтями в край стула.

Решение оглашают по пунктам. Я пропускаю первые слова, потом слышу свою фамилию, «брак расторгнуть» и дату. Кирилл не перебивает. Только один раз роняет ручку, та катится под стол, и никто из нас не наклоняется её поднять, пока судья не заканчивает.

В коридоре секретарь догоняет нас и отдаёт забытый экземпляр. Кирилл путает листы, суёт мне свой, замечает ошибку и тихо ругается. Руки у него дрожат так сильно, что бумага шуршит. Я сама нахожу документ со своим именем и вытаскиваю из его папки.

Тогда он был моим мужем.

Теперь суд только что назвал нас бывшими супругами.

В коридоре Кирилл останавливается у окна. Я жду речи о двадцати годах, доме, альбомах, хотя он обещал не торговаться. Он достаёт из папки справку для регистрационной службы и убирает обратно.

— Мне жаль, что я довёл нас сюда, — произносит он. — Больше ничего говорить не буду. Иначе опять получится, что я согласился только ради следующей попытки тебя переубедить.

— Спасибо, что пришёл, — говорю я.

— Я обещал, — напоминает Кирилл.

Мы спускаемся по лестнице. На улице моросит, каменные ступени скользкие. Раньше Кирилл обязательно придержал бы меня за локоть, и я не заметила бы этого движения. Сейчас его ладонь приподнимается и снова опускается. Я сама берусь за перила.

Максим ждёт возле машины. Я не просила приезжать, но он написал утром: «Буду снаружи». Сын подходит ко мне, смотрит на бумаги и молча обнимает. Я утыкаюсь в его куртку, вдыхаю запах дождя и стирального порошка и на несколько секунд позволяю себе плакать.

Кирилл стоит в стороне. Максим видит его, но не отпускает меня, пока я сама не выпрямляюсь.

— Всё? — спрашивает сын.

— Всё оформили, — говорю я.

Он проводит ладонью по моей спине и переводит взгляд на отца. Кирилл не приближается.

— Поздравляю с допуском, — говорит он Максиму. — Мама сказала, что вы успели.

— Успели, — подтверждает Максим.

Сын отвечает сухо, но остаётся на месте. Между ними несколько метров мокрого тротуара и столько несказанного, что мне хочется втолкнуть обоих в машину и заставить договорить. Я вспоминаю собственное обещание не делать его жизнь своей войной и открываю пассажирскую дверь.

— Я пойду, — Кирилл кивает мне, потом Максиму. — Удачи на защите.

Он поворачивается к переходу. Максим делает шаг следом.

— Подожди.

Кирилл останавливается сразу, но не подходит. Сын мнёт край моего рукава, замечает это и отпускает.

— Ты знаешь дату? — спрашивает Максим.

— Знаю только, что назначили, — отвечает Кирилл.

— В четверг. В одиннадцать. — Сын выдерживает паузу, и по лицу Кирилла проходит такая открытая надежда, что мне становится больно смотреть. — Но на защиту не приходи.

Дождь шуршит по капюшону Максима. Кирилл стоит к нам вполоборота, словно сын окликнул его уже на ходу и он пока не решил, возвращаться или нет.

— Уверен? — спрашивает он.

Всего один вопрос. Без «я обещал», без первого ряда, без напоминания о том, как помогал с проектом до всей этой истории. Максим явно подготовился отбиваться дольше. Он даже набирает воздуха, но говорить уже не с чем.

— Да, — отвечает сын. — И трансляцию не смотри. Я знаю, что она будет открытая. Вообще не надо.

Кирилл бледнеет. Я вижу, как он прикусывает изнутри щёку — старая привычка, когда хочется возразить при посторонних. Сейчас посторонние здесь все: люди у входа, охранник под козырьком и мы с Максимом, потому что после суда Кирилл больше не принадлежит нашей маленькой семейной группе автоматически.

— Хорошо, — произносит он. — Не приду.

Сын ждал спора, а получает собственную просьбу исполненной сразу. Его злость остаётся без выхода.

— И всё?

Кирилл дёргает уголком рта. Улыбки не получается.

— Ты сказал не приходить. Если я сейчас начну уговаривать, это будет то же самое, только дольше. — Он переводит взгляд на меня. — Алина, до свидания.

— До свидания, — отвечаю я и сама пугаюсь официальности этих слов.

Максиму Кирилл ничего не добавляет. Не желает удачи второй раз, не просит написать. Переходит дорогу на мигающий зелёный и садится в машину. Сын следит, пока автомобиль не скрывается за автобусом.

— Мог бы хотя бы сказать, что расстроен, — бросает он.

— Ты и так увидел, — напоминаю я.

— Да ничего я не увидел, — огрызается Максим.

Максим открывает водительскую дверь, потом вспоминает, что приехал без машины, и со злостью захлопывает её обратно. Автомобиль мой. Я молча протягиваю ключи, но сын мотает головой и обходит к пассажирскому месту.

— Я не выспался. Вези ты.

По дороге домой он рассказывает о защите: сколько минут дают на презентацию, кто сидит в жюри, какие вопросы задавали прошлогодним участникам. Про отца больше не говорит. Только у светофора вдруг открывает их чат, смотрит и снова гасит экран.

До четверга Кирилл не пишет.

Я знаю это не потому, что проверяю телефон сына. Максим сам оставляет его на кухонном столе экраном вверх. Каждое уведомление заставляет его коситься, а потом он делает вид, что ждал преподавателя, Леру или организаторов. От Кирилла действительно ничего нет.

В четверг мы приезжаем к выставочному центру за час. В холле пахнет свежей краской и кофе из автомата. На стендах стоят макеты финалистов, возле каждого табличка и тонкая красная лента, которую запрещено переступать гостям. Максим проверяет свою галерею, замечает пылинку внутри и пытается достать её сложенным листом бумаги.