— И кому он уже позвонил? — Сын смотрит прямо на меня.

— Никому. Спросил, просил ли ты его о помощи. Я сказала, что нет, — отвечаю я.

Максим ждёт продолжения. Я не заполняю паузу оправданиями. За дверью скрипит картон, но ручку Кирилл не трогает.

— И всё? — наконец произносит сын.

— Всё, — подтверждаю я.

Он смотрит на стекло ещё несколько секунд. Потом подбирает карандаш и возвращается к листу.

— Папку ему вынеси. Нам печатать надо.

Это звучит грубо. И всё же он не требует, чтобы Кирилл немедленно уехал, не захлопывает дверь и не обвиняет меня в предательстве. Я забираю папку из кабинета и выхожу.

— Он знает, что я знаю? — Кирилл принимает документы, но взгляд остаётся на двери.

— Теперь да, — говорю я.

— Разозлился? — Кирилл всё-таки смотрит на дверь.

— Ждал, что ты уже всё решил, — отвечаю я.

У Кирилла дёргается щека. Он спускается на одну ступень, освобождая проход женщине с ведром, и прижимает папку к груди, чтобы не задеть мокрые перила.

— Передай ему... Нет. Ничего не передавай. Если понадобится, он сам найдёт мой номер, — решает Кирилл.

— Ты можешь пожелать ему удачи. Это ещё не управление, — удерживаю я его на ступеньке.

Он качает головой.

— Сейчас даже удача будет звучать как приглашение позвонить. Пусть работает.

Кирилл уходит. В нашей семье любовь всегда доказывали делом: починить, отвезти, найти специалиста, не дать близкому ошибиться. Сегодня доказательством становится ненабранный номер.

К полудню у ребят готов новый первый этаж. Они убрали одну мастерскую, зато раскрыли общий проход от улицы к площади. Стеклянная галерея больше не делит людей на своих и посторонних: к ней можно подняться из общественного холла, не проходя через двор жильцов. Максим трижды сверяет площади и каждый раз находит новые десятые доли.

Преподаватель приезжает после занятий и сразу просит Максима защитить исправление, будто перед ним уже жюри.

— Я открыл мастерские городу, — начинает сын и указывает на широкую линию прохода.

— Нет, — обрывает преподаватель. — Ты нарисовал ещё одну дверь. Зачем она человеку, который здесь не живёт?

Максим сминает край кальки, но не ищет поддержки ни у меня, ни у друзей.

— Потому что теперь общественная функция читается с улицы. Вход ведёт в холл, оттуда видны мастерские и площадь. Посетителю не нужно знать устройство жилого блока, — отвечает Максим, не отводя глаз от преподавателя.

— А жильцам зачем твоя галерея, если ты вынес жизнь на первый этаж? — Преподаватель постукивает карандашом по макету.

Сын отвечает не сразу. Поворачивает макет, опускается перед ним на корточки и смотрит с уровня маленьких фигурок.

— Чтобы два корпуса не жили рядом, не встречаясь. Галерея соединяет мастерские с общими помещениями жильцов, но больше не служит единственным красивым путём. Она выбор, а не пропуск.

Преподаватель забирает у него карандаш. У меня внутри всё обрывается: тем же движением Кирилл когда-то перечеркнул галерею. Но мужчина лишь ставит маленькую точку у входа.

— Здесь посадку поменяй. Люди будут врезаться друг в друга на повороте. Остальное защищай.

Максим шумно выдыхает. Лера обнимает его за плечи, Глеб тут же требует не праздновать до проверки разрезов. Я иду греть еду и по дороге стираю начатое сообщение Кириллу. Сын не просил докладывать ему о каждом шаге.

На вторую ночь я всё-таки укладываю троих спать на три часа. Сама проверяю, чтобы принтер не зажевал последний комплект, но не касаюсь чертежей. Утром Глеб находит расхождение в высоте антресоли. Лера обнаруживает, что на визуализации осталась старая дверь. Максим матерится, удаляет почти готовый рендер и начинает заново.

За четыре часа до срока система конкурса перестаёт принимать тяжёлые файлы. Полоса загрузки доходит до восьмидесяти семи процентов и падает. На третьей попытке Максим бьёт ладонью по столу так, что подпрыгивает пустая чашка.

— Спокойно, — говорю я, хотя сама уже готова швырнуть ноутбук в стену. — Другой интернет. В университет успеете?

— В это время пробки. — Лера проверяет телефон. — Можем у меня, но ехать сорок минут.

Я вспоминаю круглосуточную типографию в соседнем квартале, где отправляла клиенту огромные визуализации. Звоню, представляюсь и прошу не специалиста по архитектуре, а доступ к их проводной сети. Через пятнадцать минут мы тащим ноутбуки по мокрому тротуару. Это та помощь, которую Максим принимает без спора: я не исправляю его проект, я нахожу розетку и кабель.

В типографии гудят машины, пахнет горячей бумагой. Сотрудник освобождает край длинного стола. Максим подключает ноутбук, снова выбирает файлы и нажимает кнопку. Полоса медленно движется, замирает на девяноста трёх процентах, потом доползает до конца.

— Принято, — читает Глеб и обессиленно садится на коробку с бумагой.

До срока остаётся два часа девять минут. Максим не радуется. Проверяет контрольные суммы, скачивает отправленный архив и открывает каждый лист. Только когда последняя визуализация загружается без ошибки, разрешает себе прислониться ко мне лбом.

— Всё, мам. Теперь уже всё.

Мы возвращаемся в студию и спим кто где. Я просыпаюсь после полудня от звука уведомления. Максим уже сидит на полу возле дивана, телефон зажат в руке. Лера и Глеб нависают над ним с двух сторон.

— Ну? — Я даже не успеваю надеть второй ботинок.

Сын поднимает на меня совершенно детские глаза и разворачивает экран. Жёлтая строка исчезла. Под его фамилией стоит новый статус.

«Исправления приняты. Проект допущен к финальной защите».

Максим перечитывает строку, потом вдруг вскакивает и подхватывает Леру с пола. Она визжит, Глеб стучит ладонями по крышке принтера, а я смеюсь и одновременно вытираю лицо рукавом. За двое суток мы все пропахли клеем, кофе и типографской бумагой. Сейчас это лучший запах на свете.

— Я прошёл, — Максим отпускает Леру и поворачивается ко мне. — Мам, я всё-таки прошёл.

Я обнимаю его. Он уже выше меня, не помещается под подбородком, как раньше, но на несколько секунд прижимается так же крепко, как в семь лет после первого заплыва без доски.

— Сам прошёл, — говорю я ему в плечо.

Эти слова слышат все трое. Лера сразу требует отметить, что без её антресоли самостоятельный гений лишился бы мастерской, Глеб напоминает про найденные им двадцать сантиметров. Максим обещает вписать их имена в благодарности, если они сейчас же уберут ноги с его конкурсного листа.

Телефон возле макета снова вибрирует. Приходит письмо от преподавателя: «Видел статус. Теперь спать». Следом — сообщение из общего чата финалистов и ещё три поздравления. Максим отвечает всем, кроме одного человека, который ему ничего не написал.

Кирилл не знает, что доработка принята.

Я сама не говорила. Удержалась, хотя за эти часы открывала его чат несколько раз. Максим видел, что отец стоял за дверью, знал о проблеме и ушёл, потому что его не просили. Но знать о сроке и узнать результат — разные вещи.

— Хочешь ему сообщить? — спрашиваю я, когда Лера с Глебом начинают собираться.

Сын складывает кальку и не делает вид, что не понял, о ком речь.

— А он знает, что мы отправили? — Максим берётся за резинку на рулоне.

— Нет. Только про доработку и срок, — отвечаю я.

— Даже тебе не звонил? — Он затягивает резинку сильнее.

— Нет, — повторяю я.

Максим затягивает резинку на рулоне так сильно, что она соскальзывает и бьёт его по пальцам. Он ругается, снова сворачивает лист.

— Значит, неинтересно, — бросает Максим.

— Не ври хотя бы мне. Ты два дня боялся, что он вмешается. Теперь злишься, что не спросил, — возражаю я.

— Я не злюсь. — Сын суёт рулон в тубус, тот не входит из-за загнувшегося края. — И вообще, я спать хочу.

— Тогда не звони. Только не придумывай за него причину, — предупреждаю я.

Лера прощается, Глеб уносит мусор. Когда дверь за ними закрывается, студия кажется огромной. Максим ставит тубус в угол, садится на пол возле розетки и смотрит на чёрный экран телефона.