Кирилл хочет возразить. Я узнаю это по тому, как он выпрямляется и прижимает папку к боку. Потом смотрит на сына и глотает возражение.

— При вас, — соглашается он.

— Старый заказ оформлял Антон, — говорит сын. — Он забирал образцы. Он утверждал, что бутылка моя.

— Да, — отвечает Кирилл. — Но сначала я поговорю с ним. Без приговора.

Максим горько усмехается.

— Теперь без приговора?

Муж принимает удар молча. Достаёт телефон и набирает брата. Антон не отвечает. Второй звонок уходит на голосовую почту.

— Он на совещании, — говорит Кирилл, но оправдание звучит жалко даже для него самого.

— Конечно. — Максим поднимает старый отчёт рядом с новым. — Тогда можешь пока подумать, чей мужской образец твой брат принёс вместо моего.

Кирилл догоняет нас уже у дверей лаборатории.

— Алина, подожди. — Он хватает меня за локоть и тут же отпускает, когда Максим оборачивается. — Я сейчас позвоню адвокату. Заявление можно отозвать, пока нас не развели.

Люди проходят мимо к стойке, натягивают бахилы, спорят о времени записи. Я прижимаю к груди конверт с результатом и думаю, что Кирилл опять торопится. Только неделю назад он так же быстро искал номер адвоката, чтобы первым оборвать наш брак. Теперь получил другую бумагу и уже готов мчаться в обратную сторону.

— Ты хочешь отменить развод из-за результата анализа?

— Из-за того, что его причина оказалась ложью, — Кирилл говорит громче, чем нужно. Несколько человек возле гардероба поворачивают головы. — Олег соврал. Тест подменили. Я не собирался разводиться с тобой до этого кошмара.

— Но подал заявление ты.

Кирилл вскидывает телефон, едва не роняя папку с заключением.

— Я только что сказал, что отзову его!

Максим срывает с обуви бахилы и бросает их в урну. Одна цепляется за край. Он яростно заталкивает её внутрь, словно синяя плёнка виновата во всём, что слышит.

— Мам, только не из-за меня, — говорит он, не глядя ни на кого из нас.

Кирилл осекается. Я подхожу к сыну, но он отступает к стеклянной двери.

— Что именно не из-за тебя?

— Не разводись из-за меня. И не оставайся тоже. — Максим наконец смотрит мне в лицо. — Я не хочу потом думать, что вы развелись, потому что папа назвал меня... потому что всё это случилось со мной.

Он не произносит главное слово. Кирилл белеет так резко, будто сын всё-таки выкрикнул его на весь холл.

— Макс, я не должен был...

— Не надо. — Сын выставляет ладонь, повторяя движение из кабинета. — Я сейчас не с тобой разговариваю.

Кирилл отступает. На этот раз сразу.

Я застёгиваю на Максиме куртку, потому что он пропустил две кнопки. Он раздражённо дёргает подбородком, но позволяет мне закончить. Совсем взрослый, пока не забывает одеться от злости.

— Твои отношения с отцом решаешь ты, — говорю я. — Захочешь встретиться — встретишься. Захочешь не отвечать — не ответишь. Я не стану требовать, чтобы ты ненавидел его ради меня.

— А вы?

Я расправляю ворот его куртки и только после этого отвечаю:

— А наш брак решаем мы с Кириллом. И я не стану сохранять его ради тебя.

Муж подходит ближе, уже без попытки удержать меня.

— Тогда реши со мной. Не с результатом недельной давности.

— Я именно с тобой и решаю. — От злости мне хочется сунуть ему в лицо оба заключения. — Олег не спал со мной. Чужой мужчина не был нашим сыном. Но ты знал, что официальный ответ придёт через пять дней, и всё равно успел подать на развод. Ты отключил Максиму доступ. Ты не смог сказать ему, что считаешь его сыном. Какая из этих причин исчезла сегодня?

Кирилл сжимает телефон. Экран загорается, и я вижу открытый контакт адвоката.

— Я могу исправить документы.

— Бумаги — да. То, как ты поступил, — нет.

Он смотрит на Максима, словно ждёт, что тот остановит меня. Сын тянет дверь на себя и выходит на улицу. Холодный воздух врывается в холл, шевелит бахилы в урне.

— Не втягивай его, — предупреждаю я мужа. — Он не будет голосовать, жить нам вместе или нет.

— Я не прошу его голосовать. Я просто... — Кирилл с силой стискивает телефон. — Я только что узнал, что нас обманули. Дай мне хотя бы час не потерять всё окончательно.

— Ты не дал нам пяти дней.

Эта фраза останавливает его. Я выхожу следом за сыном. Кирилл остаётся в холле с набранным номером адвоката, но звонит он или нет, я уже не слышу.

В машине Максим кладёт конверт на панель и долго не пристёгивается. Я завожу двигатель, включаю обогрев и жду. Через стекло вижу, как Кирилл выходит из лаборатории. Он идёт к нам, затем останавливается в нескольких метрах и убирает телефон в карман.

— Я правда не хочу решать за тебя, — произносит Максим. — Просто если бы не я...

— Если бы не ты, Антон нашёл бы другой способ спасти свою версию брата. А Кирилл всё равно остался бы человеком, который первым выбрасывает то, что боится потерять.

Максим наконец защёлкивает ремень и остаётся держать пряжку.

— Ты его ещё любишь?

Я не успеваю спрятаться за раздражением. Сын задаёт вопрос без жалости и без надежды нас помирить.

— Да, — отвечаю я. — Поэтому мне так больно. Но любовь не делает рядом с человеком безопасно.

Максим пристёгивается. Кирилл подходит ещё на шаг, и сын отворачивается к окну.

— Домой? — спрашиваю я.

— В студию. Макет сохнет, его надо проверить.

Мы уезжаем. В зеркале Кирилл уменьшается, но не машет и не пытается остановить машину.

Письмо из отдела кадров приходит Максиму через час. В нём официально подтверждают восстановление пропуска, доступов, стажировки и будущей ротации. Руководитель добавляет от себя две строки: ждёт его в любой удобный день, недоразумение исчерпано.

Максим читает письмо за своим рабочим столом. На экране рядом открыт проект, на подоконнике остывает новый кофе. Я стою за перегородкой с образцами тканей и вижу, как он несколько раз начинает ответ.

— Не спеши, — говорю я. — Ничего не случится, если подумаешь до завтра.

— Уже случилось. — Он поворачивает ноутбук ко мне. — Они называют это недоразумением. Красный турникет при всём офисе, чужая бутылка и отец, который вычеркнул меня из будущего фирмы, — недоразумение.

— Дай прочитать до отправки, — прошу я. — Вдруг ты там уже послал весь совет директоров по известному адресу.

— Пока только отдел кадров, — бурчит Максим, но подвигает ноутбук.

В первой версии письма он три раза пишет «в связи со сложившимися обстоятельствами» и ни разу не называет их. Я зачёркиваю канцелярит пальцем на экране.

— Так ты сам звучишь как их «недоразумение».

Максим зло нажимает на клавишу удаления.

— А написать, что владелец компании отключил меня, потому что перестал считать сыном?

— Напиши, что прекращаешь стажировку по собственной инициативе, — советую я. — Остальное они и без тебя обсуждают возле кофемашины.

Он фыркает, стирает половину письма и набирает заново. Я смотрю на знакомый логотип в подписи. Ещё недавно представляла, как Максим после университета получит свою первую должность в бюро, а Кирилл будет делать вид, что спрашивает с него строже, чем с остальных. От этой картинки до сих пор больно отказываться. Но она принадлежала мне, а работать в компании пришлось бы сыну.

— Вот. — Максим оставляет три предложения: права восстановлены, стажировку просит закрыть, от ротации отказывается. — Нормально?

— Безупречно вежливо. Даже обидно.

— Зато в суде не покажут как угрозу, — отвечает он и нажимает «Отправить» раньше, чем успевает передумать.

Через несколько секунд телефон звонит. На экране — Кирилл. Максим морщится, сбрасывает вызов и запихивает аппарат под лист пенокартона.

Звонок повторяется, а затем приходит сообщение. Максим не хочет открывать, и уведомление несколько минут висит поверх чертежа. Наконец он всё-таки проводит пальцем по экрану. Кирилл пишет, что получил копию отказа, что не станет отменять его через руководство и не будет приезжать без приглашения. Последняя строка короче остальных: «Но место для тебя вернул. Оно твоё, даже если ты им не воспользуешься».