— Антон сказал, что сам взял оба образца.

— А мама сказала, что не изменяла. Кому ты решил верить, я уже понял, — отвечает Максим.

Администратор просит подписать акт. Каждый расписывается возле своего кода. Потом пробирки кладут в плотный пакет с прозрачным окном, отрывают защитную ленту и заклеивают край. Максим фотографирует номер пломбы.

— Срок готовности — до пяти рабочих дней, — сообщает женщина. — Возможно раньше, но обещать не будем. Уведомление придёт заказчику.

— Результат получат все трое? — спрашивает сын.

— На электронные адреса, которые вы указали. По телефону генетические данные не сообщаем.

Мы выходим в коридор. Через стеклянную вставку видно, как пакет уносят в служебную комнату. Максим ждёт, пока дверь там закроется, и только потом направляется к выходу.

На улице начинается мелкий дождь. Я раскрываю зонт. Сын становится рядом, Кирилл остаётся под козырьком лаборатории.

— Я отвезу вас, — предлагает он.

— Мы на машине, — отвечает Максим.

— Тогда можно поговорить пять минут?

Сын смотрит на меня. Я не решаю за него.

— О чём? — спрашивает он у отца.

— Об офисе. Я восстановил пропуск и доступ. Ирине сказал, что распоряжение было ошибкой. Твоему руководителю тоже.

— Хорошо, — отзывается сын.

— Ты можешь вернуться в любой день.

— Я уже ответил, — напоминает Максим.

Кирилл опускает взгляд на ступеньки.

— Тогда хотя бы забери свои файлы. Я могу прислать их или привезти.

— Руководитель перенесёт в университет. Мы договорились, — отвечает сын.

Максим уходит к машине. Я складываю зонт и задерживаюсь возле мужа. Он не пытается остановить сына второй раз.

— Ты получил всё, чего требовал, — говорю я. — Три паспорта, подписи, пломбу.

— Да, — отвечает Кирилл.

— И выглядишь так, будто результат уже плохой.

Кирилл смотрит через дождь на Максима. Тот садится на пассажирское место и сразу открывает телефон, оставляя нам разговор снаружи.

— Раньше я боялся, что тест подтвердит первый, — говорит муж. — Представлял, что буду делать, если он не мой.

— А теперь?

— Теперь понимаю: если он мой, мне придётся смотреть ему в глаза и знать, что я сделал всё это со своим сыном, — отвечает Кирилл.

Я сжимаю мокрую ручку зонта.

— Теперь девяносто девять процентов пугают тебя сильнее?

— Меня пугает то, что останется после них, — отвечает Кирилл.

— Останется ровно то, что ты сделал. Проценты ничего не сотрут.

Он кивает. Впервые не спорит и не прячется за Олегом, Антоном или заключением.

— Я не прошу простить меня сейчас.

— Хорошо. Потому что я не могу, — отвечаю я.

Я открываю зонт и иду к машине. Кирилл остаётся возле лаборатории один. В салоне Максим не спрашивает, о чём мы говорили. Показывает мне фотографию пломбы и сохраняет копию в облако.

— Пять рабочих дней, — говорит он.

— Продержимся.

— Мы — да.

Машина трогается. В зеркале я вижу, как Кирилл выходит под дождь без зонта. Все три образца уже за запертой дверью, и следующие пять дней никто из нас не может ускорить.

Остаётся ждать, какой правде лаборатория даст номер.

Первый день ожидания Максим проводит за моим кухонным столом.

Он переносит сюда макет, ноутбук, коробку с ножами и линейками. К полудню стол покрывается серой пылью от пенокартона, а чашки переселяются на подоконник. Я работаю рядом с образцами тканей и отвечаю на письма, пока сын переделывает входную группу.

— Здесь слишком тяжёлая консоль, — говорит он и фотографирует макет сверху. — Надо показать...

Максим уже открывает чат с отцом. Я вижу набранное: «Пап, если убрать две опоры, выдержит?» Он прикрепляет снимок, но не отправляет. Несколько секунд смотрит на экран, потом закрывает переписку и звонит преподавателю.

Я не спрашиваю, почему. Сын замечает мой взгляд и переворачивает телефон экраном вниз.

— Он бы ответил за минуту, — говорит Максим.

— Знаю, — отвечаю я.

— Поэтому и не написал.

Вечером Кирилл присылает ему сообщение: «Пропуск восстановлен. Руководителю сказал, что ошибся. Про семью не говорил». Максим читает уведомление, но чат не открывает.

На второй день муж пишет: «Как входная группа?» Без оправданий, вопросов про лабораторию и просьб встретиться. Сын снова молчит. Потом переставляет две опоры и всё-таки сохраняет вариант, который хотел показать отцу.

— Можешь ответить, если хочешь, — говорю я.

— А если не хочу?

— Тогда не отвечай. Я не буду мирить вас поверх твоей злости, — говорю я.

Максим кивает и режет новый лист. Нож срывается, оставляет кривую линию. Сын ругается, выбрасывает деталь и начинает сначала.

Мне звонит адвокат Кирилла. Он вежливо уточняет, где я готова принять документы. Я называю студию, чтобы курьер не пришёл при Максиме, но сын слышит фамилию и всё понимает.

— Развод не остановил? — спрашивает он.

— Видимо, нет, — отвечаю я.

— Даже после лаборатории?

— Похоже, ждёт результат и одновременно продолжает дело. Так ему спокойнее, — говорю я.

Максим берёт линейку и долго выравнивает её по уже ровному краю.

— Ты хочешь, чтобы он остановил?

Я могла бы сказать «да». Пять дней назад сказала бы без размышлений. Теперь вспоминаю папку, отключённый пропуск и мужа, который выбрал подготовленный путь к выходу.

— Я хочу, чтобы он сам понял, чего натворил. Возвращение из страха мне не нужно.

Курьер приезжает на третий день. Приносит копию заявления, перечень имущества и проект соглашения. Я расписываюсь на планшете и уношу конверт в переговорную.

Я раскладываю заявление на столе и читаю причину вслух: семейные отношения прекращены. Максим выглядывает из общего зала.

— И всё? — спрашивает он. — Так можно написать про сломанный чайник.

— Про чайник пришлось бы указать неисправность, — отвечаю я.

На бумаге есть дата и подпись Кирилла. Остального действительно нет. Я щёлкаю страницы телефоном, отправляю юристу и пишу мужу: «Получила. Дальше через представителей».

Ответ «Понял» приходит, пока я убираю конверт. Следом Кирилл спрашивает, рядом ли Макс.

— Читай сам, — протягиваю сыну телефон.

Он читает, кладёт аппарат на край стола и возвращается к макету.

— Хочешь что-нибудь передать? — спрашиваю я.

— Входную группу доделал, — отвечает Максим.

— Это можно написать ему.

— Можно, — соглашается Максим. — Но я не буду.

На четвёртый день у входа звякает колокольчик, и в студию боком протискивается Антон. Он тащит коробку; у неё разошлось дно, поэтому придерживает его коленом. Сверху болтается синий диск Максима.

— Осторожно, сейчас всё высыплется, — говорит моя помощница.

— Уже высыпалось в машине, — отвечает Антон. — Руководитель Макса собрал расчёты и архивы. Просил передать.

— Курьеры у вас закончились? — спрашиваю я.

— Алина, я хотел увидеть вас сам, — говорит Антон.

— Увидел. Коробку оставь здесь.

Он ставит её на стойку не с первого раза: угол цепляется за провод настольной лампы. Максим остаётся в общем зале, но резак перестаёт шуршать по картону.

— Кирилл ночами ходит по квартире, — говорит Антон, поправляя лампу. — Спать почти не может. Он уже понял, что перегнул.

— Перегнул — это повысить голос. Он подал на развод и выгнал сына из собственной компании.

— У него были факты, Алина.

— Какие именно? Слова должника и тест, где ты сам подписал чужую бутылку именем Максима? — спрашиваю я.

Антон оглядывается на стеклянную дверь переговорной.

— Я не подменял образец.

— Я пока не обвиняла тебя в подмене, — замечаю я.

Он понимает ошибку и берёт со стойки ключи, хотя только что положил их.

— Тогда зачем этот допрос?

— Потому что твои факты разломали мою семью. И ты защищаешь Кирилла, словно он ничего не решал сам, — отвечаю я.

— Я поддерживаю брата. Он ошибся, но не перестал быть моим братом.