— Я только хотела спросить...

— Не надо. — Он подходит ближе и опускает мой телефон экраном на подоконник. — Ни у папы. Ни у твоих знакомых. Ни у человека, который когда-то проектировал что-то похожее.

— Максим, это финал. Здесь нет ничего унизительного в консультации, — возражаю я.

— Я знаю. Поэтому уже написал преподавателю и ребятам из университета. Они имеют право помогать в рамках конкурса. Эксперт за меня нарисует, а защищать потом кому? — Он возвращает мне телефон.

— Я не собиралась покупать тебе готовый проект. Мне страшно, что ты потеряешь Милан из-за двух суток, — признаюсь я.

Он морщится, и я понимаю, что выбрала худший аргумент. Последние недели все вокруг пытались решить его жизнь страхом потери: Кирилл — отцовство, Антон — своё место, я сейчас — конкурс.

— А мне, думаешь, весело? — Максим резко отталкивает стул, загородивший проход. Ножка скребёт по полу. — Я полгода делал этот проект. Если не успею, это будет мой провал. Но мой, мам. Не семейный штаб по спасению Максима Соколова.

— Не кричи на меня за то, что я хочу помочь, — требую я.

— Я не за это кричу. — Он проводит ладонью по лицу и уже тише добавляет: — Я боюсь, что ты сейчас позвонишь ему. Он придёт, за час разложит всё по полкам, а я опять буду стоять рядом и не понимать, прошёл в финал сам или меня дотащили.

Кирилл никогда не делал за него проекты, только видел слабое место раньше остальных. Именно поэтому Максим не может отделить его совет от спасения.

Я забираю телефон с подоконника и кладу в карман.

— Хорошо. Что я могу сделать, не залезая в проект?

Максим всматривается в моё лицо, будто ждёт мелкий шрифт под обещанием.

— Освободи большой стол в студии. Лера и Глеб приедут через час. И еды какой-нибудь. Нормальной, а не печенья, — просит он.

— Сделаю. Но если вы через сутки перестанете соображать, я имею право уложить вас спать, — предупреждаю я.

— На два часа, — торгуется он уже на ходу. — И кофе не прячь.

В студии я убираю со стола каталоги и образцы. Максим раскрывает макет. Стеклянная галерея, которую Кирилл когда-то перечеркнул стилусом, осталась. Проблема прячется этажом ниже, где красивый путь для жильцов отодвинул остальных к служебной двери.

Лера приходит с двумя ноутбуками, Глеб — с рулоном распечаток. Через десять минут трое уже спорят.

— Переносим мастерские к улице, — предлагает Лера, ведя маркером по кальке. — Двор оставляем жильцам.

Глеб прижимает ладонью край листа, который заворачивается обратно.

— Тогда галерея приводит в стену. Вся композиция держится на связи корпусов.

— Связь остаётся, — огрызается Максим. — Меняется вход.

Он берёт красный маркер и чертит короткую линию поперёк собственного первого этажа. Я вижу, чего ему стоит этот жест: за этой стеной были помещения, которые он переделывал десятки раз. Теперь вместо них появляется широкий проход от улицы к общей площади.

— Тут потеряешь две мастерские, — Лера прижимает ногтем край прямоугольника. — И не делай вид, что не слышишь.

— Одну потеряю. Вторую подниму на антресоль. — Максим листает разрезы, цепляет локтем стакан и ловит его уже над макетом. Вода всё равно выплёскивается ему на брюки и на пол. Он смотрит на меня с таким предупреждением, что я закрываю рот. — Мам, пожалуйста. Ни слова про стакан рядом с чертежами.

— Про стакан — ни слова. — Я бросаю ему тряпку. — Просто ставишь его теперь на подоконник.

К полуночи в студии пахнет клеем и пиццей, которую никто не доел. Лера разувается и сидит на стуле, поджав одну ногу. Глеб пишет размеры прямо на картонной коробке из-под еды. Я пытаюсь работать в кабинете, но всякий раз, когда за перегородкой надолго замолкают, выхожу под предлогом забрать кружку.

Около двух Максим зовёт меня сам. На экране два варианта входной группы.

— Представь, что ты не знаешь, где тут парадный вход. Пришла с улицы и ищешь мастерские. Куда пойдёшь? — Он закрывает пояснения ладонью, чтобы я не подглядывала.

Я выбираю левый вариант и почти сразу сворачиваю не туда. Максим сначала доказывает, что стрелка очевидна, потом сам садится на моё место, щурится и молча двигает указатель ближе к входу. Я ухожу прежде, чем захочется проверить что-нибудь ещё.

В четыре Лера засыпает на свёрнутой куртке, а Глеб уезжает печатать пробный лист. Максим остаётся у монитора. Я ставлю рядом пирог и замечаю открытый чат с отцом. В строке ввода пусто.

— Может, всё-таки два часа? — предлагаю я.

Максим двигает тарелку к клавиатуре, не отрываясь от схемы.

— Через полчаса. Я сначала лестницу закончу.

На экране конкурса рядом с его фамилией горит жёлтый статус: «Требуется доработка». Под ним цифры меняются каждую минуту.

Я ставлю будильник на полчаса и сажусь напротив. Вмешиваться нельзя. Уйти — тоже.

До закрытия загрузки остаётся сорок три часа семнадцать минут, и часы уже пошли.

Через четыре часа после того, как я обещаю разбудить Максима через два, в дверь студии звонят.

Я поднимаю голову с диванчика. За окном серое утро, под шеей лежит каталог плитки. Лера спит в кресле. Максим с Глебом стоят над пробным листом и зло спорят о пандусе.

У входа Кирилл. В руках у него две пустые коробки и папка, которую я вчера забыла положить к вещам.

— Ты сказала забрать документы утром, — напоминает он, заметив моё лицо. — Я не знал, что здесь все.

Голос сына за перегородкой становится громче. Кирилл переводит взгляд на свет в общем зале, на три куртки возле двери и на часы. Он слишком хорошо знает Максима, чтобы принять это за обычную подготовку к занятиям.

— Что случилось?

Я выхожу в коридор и прикрываю за собой дверь. В подъезде пахнет мокрым асфальтом: кто-то только что вымыл ступени. Кирилл ставит коробки на пол, но не раздевается.

— Конкурс вернул проект на доработку. Нашли ошибку в маршрутах. Срок — сорок восемь часов.

Он дёргается к двери раньше, чем успевает подумать. Я перехватываю ручку.

— Не входи, — требую я.

— Алин, у нас Зотов такие узлы разбирает за час. Он вёл общественный центр на набережной, там была та же проблема с разделением потоков. Я сейчас ему... — Кирилл уже достаёт телефон. Палец замирает над экраном, когда за дверью Максим говорит Лере, что не станет прятать неудачный вход за красивой визуализацией.

— Максим меня просил? — спрашивает Кирилл.

Вчера сын остановил мою руку на подоконнике. Сегодня то же движение приходится останавливать в себе Кириллу.

— Нет. Он прямо запретил искать специалистов. Работает с преподавателем и университетской командой.

Муж смотрит на матовое стекло. Силуэты за ним двигаются: Глеб раскладывает листы, Лера подходит к макету. Максим виден между ними, сутулый от бессонной ночи и упрямый до невозможности.

— Он знает, что Зотов мог бы только подсказать направление? Никто за него проект не сделает, — настаивает Кирилл.

— Знает. И всё равно не просил, — отвечаю я.

Кирилл гасит экран. Потом снова включает, и у меня внутри всё напрягается, но он открывает список пропущенных рабочих звонков, а не контакты.

— Тогда я не буду звонить.

Он злится и ещё раз смотрит на дверь. Раньше Кирилл уже объяснял бы, почему случай особый и разумная помощь не считается вмешательством. Сейчас убирает телефон в карман.

— Документы где? — Он поднимает коробки.

— В кабинете. Подожди здесь, я вынесу, — решаю я.

Я возвращаюсь в зал. Максим замечает меня, потом тень за стеклом.

— Кто пришёл?

Лгать бессмысленно. Сын уже отложил линейку и смотрит так, будто готов защищать проект от вторжения физически.

— Отец. За документами. Он не войдёт, — обещаю я.

— Ты рассказала? — Максим откладывает линейку.

— Да. Когда он услышал вас за дверью и спросил, — отвечаю я.

Максим швыряет карандаш на стол. Лера отходит к принтеру, Глеб внезапно вспоминает про кофе. При посторонних сын не хочет устраивать семейную сцену, но злость делает его движения резкими.