За ужином Максим сам спрашивает про компанию. За год бюро не исчезло, хотя первые месяцы я ждала именно этого. «Северный квартал» достроили с меньшей прибылью и внешним контролем. Несколько контрактов потеряли. Кирилл перестал скрывать эти потери за общими словами.

— Финансовые платежи теперь подтверждают два человека из разных отделов, — рассказывает он. — Доступы пересматривают раз в квартал. Вера Павловна ведёт внешний аудит и напрямую отчитывается совету, а не мне.

— То есть нового Антона в одном кабинете не появится? — спрашивает Максим.

— Один человек больше не может провести договор, платёж и закрывающий акт. Включая меня.

— Тебя это бесит? — спрашивает сын.

— Иногда. Поэтому работает.

Антон в компанию не вернулся. Юристы передали материалы по финансовой схеме, часть требований уже признана, по остальным продолжаются разбирательства. Бюро взыскивает ущерб через установленную процедуру; семейных встреч и тайных договорённостей не было. Кирилл один раз ездил на официальное заседание и после него сутки молчал. Потом всё-таки рассказал мне, что старший брат не посмотрел в его сторону.

Олег дал показания, подтвердил переписку и компенсировал полученные от Антона деньги в рамках соглашения. Последнее письмо от его юриста пришло восемь месяцев назад. С тех пор Олег исчез из нашей жизни, как и должен был. Его старая фотография больше не лежит в папке с доказательствами дома — папку хранит юрист.

— Всё? — спрашивает Максим.

— По нашей части — всё, — отвечает Кирилл. — Остальное пусть заканчивают без нас.

После ужина сын уходит встречаться с Лерой и Глебом. Портфолио оставляет на столе, а три предложения забирает. В дверях просит не обсуждать за него решение.

— Даже когда тебя не будет? — уточняю я.

— Особенно когда меня не будет.

Кирилл обещает. Максим смотрит на него, убеждается, что тот понял, и уезжает.

Мы убираем со стола вдвоём. В нашей кухне всё давно нашло место: тарелки в левом шкафу, чашки над кофемашиной, лекарства в верхнем ящике, куда я всё равно не дотягиваюсь. Совместная жизнь стала обычной. Кирилл иногда принимает решения без меня, я иногда закрываюсь на целый день, потом мы говорим до того, как обида успевает стать документом.

— Ты молодец, — говорю я, загружая посудомойку.

— За что?

— Не продал ему вакансию вместе с пиццей, — объясняю я.

— Я репетировал.

— Заметно. Щека дёргалась, — говорю я.

Кирилл вытирает стол и вдруг достаёт из ящика маленькую коробку. Я узнаю её не сразу. Внутри новое кольцо — гладкое, без камня, совсем не похожее на первое.

— Ты спрятал его рядом с таблетками от желудка? — спрашиваю я.

— Там ты не ищешь.

— Очень романтично, — оцениваю я.

— Могу убрать и придумать ресторан.

— Не смей, — останавливаю его.

Он оставляет коробку открытой на столе. Не встаёт на колено. Не зовёт Максима обратно свидетелем и не говорит, что нам нужно исправить прошлую свадьбу.

— Я не хочу повторять то, что у нас было, — говорит Кирилл. — И не хочу делать вид, что этих двадцати лет не существовало. Я хочу следующий год, потом ещё один — сколько ты сама выберешь. Алина, ты выйдешь за меня ещё раз?

— Выйду, — отвечаю я.

Через год после второго предложения и через два года после того утра в аэропорту мы всё ещё смеёмся над местом, где лежало кольцо. Свадьбу устроили тихую: регистрация в четверг, ужин дома, Максим по видеосвязи из другой страны, потому что его проект не отпустили с объекта. Он произнёс тост, связь пропала на середине, и мы так и не узнали, что он желал после слова «терпения».

Новое кольцо иногда цепляется за подкладку перчатки. Старое лежит в коробке с документами. Я не выбрасываю его. Та женщина, которая двадцать лет назад надела кольцо, не была глупой, а наш первый брак не был ошибкой целиком. В нём вырос Максим, появились смешные привычки, семь альбомов и много хороших лет. Потом пришли несколько страшных дней, которых тоже нельзя вычеркнуть.

Старый дом мы наконец продаём. Перед передачей ключей приезжаем втроём. Максим открывает все окна, хотя на улице февраль, Кирилл проверяет кран на кухне, а я хожу по пустым комнатам и узнаю царапины на стенах.

В комнате сына осталась карандашная отметка роста. Последняя — в пятнадцать лет. Потом Максим запретил измерять себя, но Кирилл ещё два года ставил маленькие точки, когда сын стоял у стены и спорил по телефону.

— Это подлог, — говорит Максим, разглядывая точки.

— Наблюдение, — возражает Кирилл.

— Ты записал метр восемьдесят два. У меня метр восемьдесят.

— Ты сутулишься, — объясняет Кирилл.

— Пап, рост не увеличивается от твоей уверенности.

Они спорят, пока я фотографирую стену. Новые владельцы собираются перекрасить комнату. Через неделю отметок не будет, но на телефоне останется снимок с рукой Максима возле самой верхней точки.

Он больше не живёт с нами. После возвращения из Милана выбрал независимое бюро, то самое, где ему предложили группу общественных проектов. Заявку в компанию Кирилла так и не подал.

Кирилл ни разу не спросил почему. Вакансию закрыли другим архитектором. Через полгода Максим сам признался, что боялся снова стать «сыном владельца» раньше, чем успеет понять собственную цену.

— Нормальная причина, — ответил Кирилл.

— Тебе обидно?

— Да, — отвечает Кирилл.

— И всё?

— А что ты ещё ждал? — спрашивает он.

Максим тогда долго молчал, а в субботу написал отцу адрес стройки. Они вернулись после полуночи; с подошв на мой коврик сыпался серый песок, и оба одновременно доказывали мне, что это «не бетон».

Теперь бюро Максима реконструирует старое трамвайное депо под городской центр. В команде двенадцать человек, есть свой конструктор и руководитель, которая однажды при мне назвала его «Максимом Андреевичем». Потом просил не смеяться. Из Милана у него остались номера двух преподавателей и привычка писать людям, не сверяясь с часовыми поясами.

По воскресеньям Максим заваливает наш стол схемами. Один раз я нахожу разрез фасада под сахарницей. Кирилл слушает, не трогая листы. Иногда сын сам пододвигает планшет, иногда накрывает его ладонью: «Это пока моё».

О назначении ведущим Максим сообщает так: кладёт на кухню бутылку дешёвого игристого и спрашивает, где штопор. Вчера у него была входная группа, теперь — центральный корпус и шестеро сотрудников.

— Там пробка, — Кирилл отбирает у него штопор и несёт бутылку к мойке. — Иначе потолок пострадает раньше депо.

— Не спросишь, справлюсь ли? — говорит Максим.

— Тебя уже спросили в бюро. Видимо, ответ устроил, — отвечает Кирилл.

— А твой ответ?

— Справишься. Иногда плохо, иногда хорошо. Потом лучше, — отвечает Кирилл.

Максим кивает, будто именно это и хотел услышать. Пробка падает в мойку, игристое всё равно заливает Кириллу рукав.