— Скажем вместе. Только сначала выберем время и не будем вываливать на него эту грязь ночью.

Свободное время есть только в пятницу, без десяти одиннадцать. Я записываю нас с Кириллом, а на строке с именем Максима останавливаюсь. Сына всё равно придётся предупредить, но сейчас он, наверное, ещё не доехал до дома. Пусть хотя бы эту ночь проживёт финалистом конкурса.

— Пять дней, — говорю я и разворачиваю телефон к мужу. — Утром позвоню им. Вдруг кто-нибудь откажется и нас возьмут раньше.

Кирилл читает подтверждение записи. Большим пальцем он трёт край стола там, где содрался лак.

— Алина, я не знаю, смогу ли сделать вид, что ничего не произошло.

— Не делай. Злись на меня, ночуй в кабинете, задай мне ещё сто вопросов. — Я кладу телефон поверх снимка, закрывая на нём лицо Олега. — Я даже не требую, чтобы ты сейчас мне поверил. Но Максим утром должен проснуться твоим сыном. Через пять дней тоже. Пока у нас в руках не будет результата, ты ничего ему не говоришь и ничего за него не решаешь.

Кирилл садится на место Максима. На спинке стула белеет царапина от первого макета: сын в четырнадцать лет не рассчитал ширину картонного основания и снёс им половину кухни. Кирилл тогда ругался, а вечером сам доклеивал отвалившуюся стену.

— Мне нужно, чтобы ты это произнёс, — говорю я. — Пообещай мне пять дней.

Он проводит пальцем по старой царапине, потом убирает руку. Обещания я так и не слышу.

Вместо обещания Кирилл берёт телефон.

— Кому ты звонишь? — Я обхожу стол.

— Антону.

На часах без четверти час. Я хочу спросить, зачем будить брата, но Кирилл уже выбирает номер. В эту минуту он способен услышать кого угодно, кроме меня, и от этой мысли больнее, чем от сообщения Олега.

Антон отвечает почти сразу. По лицу Кирилла я понимаю: не спал.

— Ты можешь приехать? — Муж отходит к окну, освобождая мне только половину разговора. — Нет, с Максимом всё нормально. Пока. Просто приезжай.

Слово «пока» заставляет меня выхватить у него телефон.

— С Максимом всё нормально, — повторяю я уже Антону. — И останется нормально, если твой брат не начнёт принимать решения среди ночи.

— Алина? — Он окончательно просыпается. — Что случилось?

— Кирилл расскажет. Приезжай, если сможешь удержать его от глупостей.

Я возвращаю телефон мужу и иду поставить чайник. Кирилл заканчивает звонок у окна. Мы не говорим, пока вода нагревается. В обычную ночь он подошёл бы сзади, обнял, потёр холодные плечи. Теперь между нами два шага кухни, и ни один не решается их сократить.

Антон приезжает через двадцать минут в тех же брюках и рубашке, в которых сидел за ужином, только вместо галстука накинул тёмный свитер. Волосы ещё влажные после дождя. Он видит нас по разные стороны стола и не пытается пошутить.

— Где Максим?

— У себя, — отвечаю я. — Ничего не знает.

— Хорошо. Пусть пока так и будет. — Антон садится, но Кирилл остаётся стоять. — Теперь рассказывайте.

Муж молча протягивает ему телефон. Я слежу, как Антон читает сообщение, открывает фотографию, возвращается к переписке. Никакого торопливого ужаса, никаких обвинений. Он хмурится только на словах о сыне.

— Ты ему звонил? — Антон поднимает глаза на брата.

— Да. Он повторил всё голосом.

— И что? — Антон возвращает телефон брату. — Если человек умеет говорить, это ещё не делает его честным. Одна старая фотография тоже ничего не доказывает. Алина ведь не скрывала эту поездку?

Я не ожидала, что защищать меня первым начнёт он. Сажусь рядом, обхватываю остывающую чашку ладонями.

— Кирилл знал и про конференцию, и про встречу с Олегом.

— Тогда я вообще не понимаю, почему вы уже сидите как после похорон. — Антон возвращает телефон на стол, но не брату, а кладёт посередине. — Олег мог развестись, разориться, заболеть, вспомнить старую обиду. Мало ли зачем люди вытаскивают прошлое.

— Он знает детали, — Кирилл наконец садится. — Гостиницу, ресторан, даты.

— Потому что был там, — одновременно отвечаем мы с Антоном.

На секунду он встречается со мной взглядом, и в нём появляется почти виноватое сочувствие. Потом поворачивается к брату.

— Тебе сейчас плохо, я понимаю. Но если бы Алина хотела скрыть историю, она двадцать лет назад не рассказывала бы, что встретила бывшего. Логики нет.

Кирилл берёт фотографию, увеличивает, снова уменьшает. Я замечаю, что он уже не рассматривает моё лицо. Теперь его внимание приковано к дате в углу.

— Максим родился через девять месяцев.

— Миллионы детей рождаются через девять месяцев после профессиональных конференций, на которых их матери никому не изменяли, — сухо замечает Антон. — Вы что решили делать?

Я показываю ему подтверждение записи. Он долго читает условия, уточняет, проверяют ли документы и кто берёт материал. Мне становится легче от его деловитости: конкретные вопросы вытесняют грязные догадки.

— Правильно, — говорит он. — Пять дней неприятно, но пережить можно. До результата никому ничего не объявляем.

— Максиму придётся сказать, — напоминаю я. — Он взрослый и должен лично участвовать.

Антон морщится. Он любит племянника с рождения; я помню, как девятнадцатилетний студент Антон часами носил орущего младенца по комнате, потому что у нас с Кириллом уже не оставалось сил.

— Скажете перед самой процедурой. Не сегодня. У парня финал конкурса, зачем отнимать у него хотя бы одну спокойную ночь?

Кирилл всё это время молчит. Я вижу, как его раздражает необходимость просто ждать. В компании он привык получать отчёты к конкретному часу, останавливать стройку одним звонком, требовать новое решение к утру. Здесь решение назначено на пятницу, и ускорить его нельзя.

— Есть другой вариант, — осторожно начинает Антон. — Частный информационный тест. Без документов и официального протокола. Можно взять бытовой материал и вообще не втягивать Максима, пока нет ясности.

Я ставлю чашку так резко, что чай выплёскивается на блюдце.

— Взять у него ДНК за спиной?

— Я не говорю, что это хорошо. — Антон тянется за салфеткой, промокает стол и не пытается увести взгляд. — Я говорю, что технически так можно быстро исключить сам вопрос. Если Кирилл отец, вы выбросите бумагу и больше никогда об этом не вспомните.

— А если результат окажется отрицательным? — спрашиваю я. — Мы всё равно пойдём сдавать официальный. Только до него у Кирилла появится ещё одна причина смотреть на сына как на подозреваемого.

— Не буду я брать у Максима ДНК тайком, — перебивает Кирилл.

Он произносит это впервые за ночь без колебаний. Антон замирает с мокрой салфеткой в руке, потом медленно кивает.

— Хорошо. Я предложил, ты отказался. Значит, ждём официальный.

— Ему девятнадцать, — продолжает Кирилл, уже обращаясь ко мне. — Он имеет право знать, что сдают от его имени. За его спиной я этого делать не стану.

Я цепляюсь за его отказ. Кирилл всё ещё говорит о Максиме как об отдельном взрослом человеке, права которого важнее его страха. Этого мало, чтобы подойти и обнять мужа, но достаточно, чтобы я снова села.

Антон относит залитое чаем блюдце в раковину. Включает воду, забывает выключить, возвращается и только после моего взгляда идёт обратно закрутить кран.

— Олег чего-нибудь хотел? — Он остаётся у мойки, вытирая ладони кухонным полотенцем. — Денег, встречи, чтобы вы признали его отцом?

— Ничего, — Кирилл потирает висок. — Сказал, что хочет наконец рассказать правду.

— Какая удобная бескорыстность.

Антон произносит это с таким раздражением, что Кирилл впервые отрывается от снимка.

— Ты считаешь, он мстит?

— Я считаю, что взрослые мужики не находят в ночи чужой номер и не лезут к девятнадцатилетнему парню из любви к истине. У него что-то случилось или ему что-то понадобилось. А ты, — Антон забирает у брата телефон, — до утра ему больше не звонишь.

— Я и не собирался.