Кресло в лифт не входит. На шестом этаже грузчики обсуждают нашу семью словами, которые я стараюсь не принимать лично. Кирилл предлагает бросить кресло в коридоре. Я обещаю спать там же.

— Понял, — говорит он. — Несём.

В гостиной кресло помещается. Правда, закрывает розетку и половину прохода на балкон.

— Ни слова, — предупреждаю я.

Кирилл достаёт из коробки удлинитель и кладёт рядом. Это хуже любого слова.

К семи вечера кровать остаётся в деталях, а пицца приезжает раньше тарелок. Мы едим из картонной крышки на полу. Ключ Кирилла лежит возле его колена, мой — в кармане. Наконец никакой из них не открывает старую дверь.

Телефон звонит по видео. Максим держит свой слишком близко, поэтому сначала я вижу только один глаз.

— Отодвинь, — прошу я.

— Вы сами отодвиньтесь. Я хочу квартиру посмотреть.

Я встаю и медленно поворачиваю камеру: коробки на кухне, незаконченная кровать, балкон, кресло. На нём Кирилл успел сложить куртку и две рубашки.

— Мам, ты говорила, что читаешь в нём, — напоминает Максим.

— Завтра начну.

— Она победила, — сообщает Кирилл.

— Оно стоит посреди прохода.

— Не порть мне победу, — прошу я.

Максим смеётся и показывает свой стол в общежитии. На нём лежит чертёж с красной надписью по-итальянски и переводом от руки: «слишком красиво».

— Это плохо? — спрашиваю я.

— Это значит, я спрятал конструкцию за картинкой. Уже переделал. — Он переворачивает лист, ищет что-то среди файлов и возвращается к экрану. — Мам, папу дай.

Я даже не сразу двигаюсь. Максим уже смотрит мимо камеры, будто Кирилл действительно сидит в соседней комнате и просто должен подойти к телефону.

— Держи, — говорю я.

Кирилл вытирает пальцы салфеткой и берёт аппарат.

— Привет. Что случилось?

— Ничего не случилось. Навес помнишь? Я его переделал. Скажи честно, ты бы этот узел оставил или снёс? — просит Максим.

— Покажи крупнее.

— Сейчас. Только не начинай рисовать за меня, — предупреждает сын.

— Не начну.

Кирилл вытаскивает ноутбук из коробки, садится прямо на пол и пристраивает мой телефон к пачке книг. Максим ворчит, что видит только его макушку. Они двигают камеру, спорят о масштабе, одновременно требуют друг у друга не торопиться.

Я остаюсь возле синего кресла и слушаю их обычный разговор из двух разных домов, которые теперь стали нашим одним.

## Эпилог 1. Через год

Через год Максим возвращается из Милана с чемоданом, который не закрывается, и тремя предложениями о работе.

В аэропорту он выходит последним. Потом двери разъезжаются, и Максим появляется с чемоданом на трёх колёсах. Четвёртое он несёт в руке.

— Даже не спрашивай, — говорит вместо приветствия.

— Я куплю тебе нормальный чемодан.

— Мам, сначала обними, — просит Максим.

Я обнимаю. Он стал худее, волосы отросли, на запястье незнакомые часы. Пахнет аэропортом, кофе и тем же шампунем, который стоял у нас дома. Через моё плечо Максим видит Кирилла.

— Привет, — говорит сын.

— Привет. Колесо дать понести?

— Вот его можешь, — сын протягивает отломанную деталь.

Кирилл принимает колесо. Они быстро обнимаются. Потом Максим суёт отцу ещё и рюкзак.

— Это не входило в предложение, — возражает Кирилл.

— Год не виделись. Можешь проявить чувства.

— Я проявляю. Не выбросил колесо, — отвечает Кирилл.

До новой квартиры Максим доезжает молча. Показывает на закрывшуюся пекарню возле дома и говорит, что там были лучшие булочки. Город тоже жил без него.

Дома он первым делом идёт к синему креслу. Оно давно переставлено к окну и используется по назначению — почти всегда.

— Так и не выбросили, — говорит Максим и садится.

— Мама угрожала переехать вслед за ним, — объясняет Кирилл.

— Правильно.

В комнате сына пока стоит раскладной диван и мой рабочий стол. Мы не называли её детской: Максим возвращался взрослым и без решения, где будет жить через месяц. Он привёз из Милана тубус, ноутбук и папку с портфолио толщиной в две моих ладони.

Первые два дня папка остаётся закрытой. Максим спит по четырнадцать часов, ест суп прямо из кастрюли и отвечает на сообщения на итальянском. На третий день приглашает нас к столу.

— Я хочу показать, что делал, — объявляет он.

Кирилл убирает телефон экраном вниз. Я завариваю чай и приношу печенье, которое никто не ест. Максим раскладывает листы: старый жилой квартал, временный павильон, мастерская возле канала, реконструкция школы. На каждой работе его имя стоит рядом с другими, без нашей фамилии в названии бюро.

— Вот здесь я отвечал за общественный этаж, — говорит он. — Руководитель сначала снял лестницу, потом вернул. А это конкурсная подача. Мы не выиграли, но нас купили для другого участка.

Кирилл задаёт вопросы. Не перебивает, не исправляет при нас пропорции и один раз записывает что-то на обороте чека.

— Что пишешь? — сразу замечает Максим.

— Название мастерской. Не расслышал.

— Можешь спросить, — напоминает Максим.

— Спрашиваю: как называется?

Максим повторяет по-итальянски. Кирилл произносит неправильно, сын поправляет, и они спорят об ударении дольше, чем о проекте.

Предложений действительно три. Миланская мастерская зовёт Максима ещё на год, уже с зарплатой и рабочей визой. Независимое бюро здесь предлагает место в группе общественных проектов. Третья команда собирается на большой конкурс и зовёт на контракт только на восемь месяцев.

— Куда хочешь? — спрашиваю я.

— Если бы знал, не раскладывал бы вам три письма, — отвечает Максим.

Кирилл перечитывает условия местного бюро.

— У нас тоже есть вакансия, — говорит он.

Я напрягаюсь. Максим перестаёт крутить карандаш.

— Какая? — спрашивает он.

— Архитектор в группу реконструкции. Не ротация для наследника и не кабинет рядом со мной. Обычный отбор, руководитель — Андрей, испытательный срок три месяца. Ответственность за рабочую документацию двух корпусов и участие в конкурсе на набережную. Зарплата указана в объявлении.

Кирилл открывает страницу вакансии и двигает ноутбук сыну. Объявление опубликовано неделю назад, требования одинаковы для всех. Внизу адрес кадровой службы, не Кирилла.

— Ты сейчас предлагаешь мне вернуться? — уточняет Максим.

— Предлагаю рассмотреть позицию. Если подашься, решение будет принимать группа из трёх человек. Я из голосования выйду.

— А если не подамся? — Максим не отводит глаз от экрана.

— Значит, выберешь другое.

Максим листает объявление, сравнивает обязанности со своими письмами. Кирилл не рассказывает, какие проекты откроются через год, не обещает быстрый рост и не напоминает, чья фамилия на вывеске.

— Подумаю, — говорит сын.

— Хорошо, — отвечает Кирилл.

Он складывает письмо местного бюро и спрашивает, будем ли заказывать еду. Разговор о работе заканчивается. Я замечаю, как Максим следит за отцом, ожидая второго захода. Кирилл спорит со мной о начинке пиццы и больше к вакансии не возвращается.

За ужином Максим сам спрашивает про компанию. За год бюро не исчезло, хотя первые месяцы я ждала именно этого. «Северный квартал» достроили с меньшей прибылью и внешним контролем. Несколько контрактов потеряли. Кирилл перестал скрывать эти потери за общими словами.

— Финансовые платежи теперь подтверждают два человека из разных отделов, — рассказывает он. — Доступы пересматривают раз в квартал. Вера Павловна ведёт внешний аудит и напрямую отчитывается совету, а не мне.

— То есть нового Антона в одном кабинете не появится? — спрашивает Максим.

— Один человек больше не может провести договор, платёж и закрывающий акт. Включая меня.

— Тебя это бесит? — спрашивает сын.

— Иногда. Поэтому работает.

Антон в компанию не вернулся. Юристы передали материалы по финансовой схеме, часть требований уже признана, по остальным продолжаются разбирательства. Бюро взыскивает ущерб через установленную процедуру; семейных встреч и тайных договорённостей не было. Кирилл один раз ездил на официальное заседание и после него сутки молчал. Потом всё-таки рассказал мне, что старший брат не посмотрел в его сторону.