Он действительно загорелся программированием, и у него даже есть идеи для собственного стартапа.

Когда у младшего окончательно слипаются глаза, Федор все же уходит в спальню. И следом за ним — Степан, бросив на прощание короткое “спокойной ночи”.

И вот… мы остаемся вдвоем в гостиной. За окном всё ещё взрываются фейерверки, по телевизору идет новогодняя передача.

— Я пойду, — говорит Глеб, поднимаясь, после того как мы убираем со стола. — В гостевой дом, — поднимается на ноги, но не уходит. — Все было очень вкусно, — говорит так, что у меня по коже бегут мурашки.

— Тебе правда понравилось?

— Безумно. Это лучшая ночь в моей жизни, — он приближается ко мне и останавливается так близко, что я чувствую тепло, идущее от его тела.

— Я рада, — отвечаю скупо.

Он не двигается с места, и я не знаю, чего хочу на самом деле: чтобы ушел или остался?

— Спасибо, что позволила мне провести ее с вами.

— Ты часть семьи…

— Тогда увидимся утром? — спрашивает с надеждой.

— Конечно. Уже поздно…

Он действительно собирается уйти. Не давит, не напрашивается, не требует.

— Глеб, — окликаю я, когда он уже в прихожей.

Бывший оборачивается.

— Подожди, мне… мне нужно постелить тебе свежее белье.

— Да, конечно, — отвечает он.

— Я скоро приду. Только возьму то, что нужно.

Он кивает, а затем выходит в темноту.

Я беру чистое белье из шкафа в коридоре. Руки слегка дрожат, когда я сжимаю прохладную ткань. В доме тихо. Только ёлка переливается огнями в гостиной, напоминая, что старый год остался позади.

Смотрю на себя в зеркало в прихожей. Темно-синее платье, локоны, серьги с сапфирами, которые он подарил мне всего несколько часов назад. Я выгляжу хорошо.

Накидываю пуховик прямо поверх платья и выхожу на улицу.

Морозный воздух обжигает лицо, но я почти не чувствую холода. В голове шумит от выпитого шампанского, от его взглядов, от всего этого вечера.

Гостевой дом светится теплым желтым светом. Глеб не задернул шторы, и я вижу его силуэт: он стоит у окна, глядя куда-то в сторону большого дома. В сторону моих окон.

Сердце колотится где-то в горле, когда я подхожу к двери и захожу внутрь.

Здесь пахнет свежим деревом, краской и… свежим ремонтом.

— Я белье принесла, — говорю тихо и прохожу в маленькую гостиную, совмещенную со спальней.

Глеб оборачивается. Рукава его рубашки слегка закатаны. Он смотрит на меня. На стопку постельного в моих руках. На то, как из-под пуховика выглядывает подол моего вечернего платья. И в его глазах вспыхивает что-то такое, отчего мне становится жарко.

— Постелить? — спрашиваю, кивая на кровать, чтобы разрядить обстановку.

— К чёрту постель, — выдыхает он и в два шага сокращает расстояние между нами.

Белье падает на пол. Его руки обхватывают мое лицо, он смотрит в глаза так, будто видит впервые. Потом переводит взгляд на мои губы и целует — жадно, отчаянно. Я чувствую на своих плечах его руки, которые медленно стягивают пуховик. Ткань платья под его пальцами кажется почти невесомой.

— Глеб, — шепчу я в перерывах между поцелуями.

— Я знаю, — отвечает он, не отрываясь от моих губ. — Но слишком поздно. Я тебя не отпущу, — снова набрасывается с поцелуями.

— Это ничего не значит… — пытаюсь убедить в этом больше себя, чем Глеба.

Мы падаем на кровать, которую я так и не успела застелить. Плед сбивается, подушки разлетаются в стороны.

За окном все еще взрываются фейерверки. Где-то далеко поют новогодние песни. А здесь, в маленьком гостевом доме, который он построил для нашей семьи, мы растворяемся друг в друге, не обещая ничего и не ожидая.

— С новым счастьем, Вера, — шепчет он, касаясь губами моей шеи.

— С новым, Глеб, — отвечаю я, не вкладывая в эту фразу ничего определенного, решая впервые в жизни находиться просто в моменте.

А дальше… жизнь сама расставит все по своим местам.

Пять лет спустя

— Что это за звук? — резко приподнимаюсь, прислушиваясь к грохоту на кухне.

— Где? — сонно спрашивает Глеб, рукой нащупывая смартфон и смотря на время. — Вот черт!

— Что такое? — заглядываю в его телефон. — Проспали? Глеб! Ты не поставил будильник! Уже почти девять!

— Ты же ставила, — бормочет он.

Я вскакиваю на ноги и, накинув на плечи халат, первым делом бегу в комнату дочки. Но слышу детский смех внизу и сразу меняю траекторию.

— Еще! — кричит Маруся и смеется.

А у меня сердце замирает, потому что я не понимаю, с кем она там и что она делает.

— Мама! — кричит дочка, падая в руки Степана, подкидывающего ее к потолку, как только я появляюсь на пороге кухни.

— Маруся! — убедившись, что дочь цела, смотрю на старшего сына. — Степа! Ты уже прилетел?

— Да вот, не увидел вас в аэропорту. Позвонил тебе, а мне ответила эта красотка. Сказала, что мама с папой спят. Засони.

— Я мультики хотела посмотреть и забрала телефон… — улыбается смущенно доченька. Потому что я ей не разрешаю брать гаджеты без спроса. Но этот сорванец в юбке воспользовался тем, что мы спим и стащил мой смартфон.

Теперь понятно, почему я не слышала будильника.

Маруся — наша любимица и подарок Небес, что свел нас вместе с Глебом окончательно.

После новогодней ночи, пять лет назад, я все еще боялась простить бывшего мужа и мысленно твердила, что не позволю себе больше терять рядом с ним голову. Вот только бывший, словно паук, опутывал меня своими сетями, затягивая в пучину страсти.

Когда в очередной раз мы оказались в одной постели, я начала убеждать себя, что это всего лишь физиология. Потому что у меня все-таки два года никого не было. А интимная часть жизни для любого половозрелого человека очень важна.

Мы встречались тайком с бывшим, за что я себя очень презирала. Потому что уже не могла отказаться от наших свиданий.

Глеб хотел, чтобы все между нами снова стало официально. Но я отказывалась. А спустя шесть месяцев вдруг поняла, что у меня задержка. Вот тогда-то бывший взял ситуацию в свои руки. Потому что беременность в тридцать восемь — это не то же самое, что беременность в двадцать два.

Глеб переехал к нам в дом, а перед родами утащил меня в ЗАГС.

Когда родилась наша долгожданная принцесса, он окончательно растаял и каждый день благодарил меня за дочь и за второй шанс. А я… впервые могла позволить себе просто наслаждаться младенцем и не переживать о том, убрано ли у меня в доме и приготовлено ли. Мои мужчины взяли на себя быт, окружив нас с малышкой любовью и заботой.

Поэтому с первых дней дочка была любима и оберегаема всеми. Поэтому теперь пожинаем плоды. Потому что эта девочка растет залюбленной настолько, что не считает чем-то плохим свое хулиганство.

— Прости, родной, — подхожу к сыну, обнимая его и целуя в щеку.

Мы не виделись четыре месяца. И сегодня должны были встретить с самолета, но… будильник отчего-то не зазвонил.

— Это ж надо так… не встретить собственного ребенка, — снова обнимаю сына.

— Да ладно, мам. Зато показал немного город Соне, — улыбается он.

— Соне? — замираю, не сразу понимая, что это значит.

Маруся подбегает ко мне и тянет руки вверх. Я подхватываю нашу принцессу и целую в щеку.

— Доброе утро, мамочка, — она обнимает меня за шею, и я в ответ сжимаю ее крепко-крепко.

— Ты почему меня не разбудила, разбойница? — шепчу ей на ухо.

— Ты вчера так устала. Я хотела, чтобы ты спала.

— Или просто хотела посидеть в телефоне? — шепчу ей на ухо, а она хихикает.

— Кстати, где твоя Соня? — раздается позади голос мужа.

— В смысле? — смотрю сначала на сына. — Ты прилетел не один?

— Хотел вот познакомить вас.

— И куда в итоге дел? — Глеб подходит к Степану, обнимает и хлопает по спине. — Только не говори, что девушка сбежала?

— Да тут она! — усмехается Степан. — Вон! — кивает куда-то за спину отца.

Мы с Глебом одновременно оборачиваемся. На пороге кухни стоит девушка. Невысокая, с длинными русыми волосами, собранными в небрежный хвост, и огромными зелеными глазами, в которых застыл испуг.