— Кто? — спрашиваю, хотя знаю.

— Папа. Спокойнее стал. Или... я не знаю. Другой.

Я выключаю двигатель и смотрю в темноту за лобовым стеклом.

— Может, мы все изменились, сын.

Он кивает, и мы заходим в дом. А ночью я долго не могу уснуть, ворочаюсь и снова и снова прокручиваю в голове сегодняшнюю встречу. Мою беспочвенную ревность и его взгляд, от которого кровь вскипает. Телефон на тумбочке тихо вибрирует. Сообщение от Глеба: “Спасибо, что встретила. Спокойной ночи”.

Я смотрю на экран, и пальцы сами набирают ответ: “Спокойной ночи”.

Всего два слова. Но почему-то после них засыпается легче.

Выхожу из комнаты, и меня сразу обволакивает такими ароматами, что во рту выделяется слюна.

И это что-то новенькое. Потому что обычно мальчишки если и готовят с утра завтрак, когда я позволяю себе поспать чуть дольше в выходной день, то явно это что-то совершенно простое. Вроде вареных яиц, хлопьев или омлета.

Сейчас же аромат кофе растекается по всему дому, а вместе с ним и запах выпечки.

Меня это интригует. Потому что даже если они захотели приготовить что-то особенное, то сегодня не мой день рождения, и не восьмое марта, и даже еще не Новый год.

Но как только я захожу на кухню и вижу их расплывшиеся в улыбках лица, понимаю, что дело пахнет жареным.

— Мам! — радостно встречает меня Фёдор. — А мы тебе приготовили панкейки шоколадные, а еще сырники.

Я бросаю взгляд на два блюда, на которых лежит горка корявых и слегка подгоревших оладушков, затем — снова на своих детей.

— А еще капучино сварили, — достает из кофемашины чашку Степан и ставит на стол передо мной ароматный напиток с густой пеной.

— Так! Признавайтесь, что происходит!

— Мамуль, ну ты чего? Почему сразу “происходит”?.. — пытается сделать вид, будто это в порядке вещей, старший. — Ты сядь, попробуй сначала. Скажи, вкусно, нет?

— Ла-а-адно, — смотрю на них с подозрением, но сажусь за стол и сразу же получаю перед собой банку сметаны и чистое блюдо.

Ну это максимально подозрительно!

Беру панкейк. И мои брови удивленно ползут вверх.

— Очень вкусно! — запиваю кофе.

— А сырники, сырники! — подкладывает мне слегка загорелый сырник Фёдор.

Кусаю — и тоже очень даже вкусно.

— Ну, ребят… удивили.

— Правда? — у Феди в глазах столько надежды, что мне не по себе от собственной сухой реакции.

— Правда! Это самое вкусное, что я ела за последнее время.

— Тогда ты не будешь ругаться, что мы и папу пригласили на завтрак. Все же он не должен пропустить такое. К тому же вдруг и для него это окажется самым вкусным, что он ел за последнее время, — тараторит младший сын, и я слышу, как у ворот паркуется машина.

Вот же жуки!

Я замираю с чашкой в руке, глядя на сияющее лицо Феди, а затем перевожу взгляд на Степана. Тот старательно делает вид, что очень занят взбиванием молока для еще одной порции кофе, но я вижу, как подрагивают уголки его губ.

— То есть, — медленно произношу я, откладывая вилку, — вы сначала приготовили завтрак, потом пригласили отца и только потом разбудили меня?

— Ну, ма-ам, — тянет Федя, подходя и обнимая меня за плечи. — Ты же не пришла бы, если б мы сказали. А так — сюрприз!

— Сюрприз, — эхом повторяю я, чувствуя, как внутри закипает смесь раздражения и чего-то очень похожего на тепло. — Вы мои личные Купидоны, что ли?

— Мы твои любимые дети, — Степан наконец поворачивается, и в его глазах — та самая хитрая усмешка, которую я так люблю и ненавижу одновременно. — Которые хотят, чтобы оба их родителя попробовали их еду. Вдруг на второй раз мы на такое не решимся. Я имею в виду готовку.

— А отвезти отцу потом нельзя было? — возражаю я, но в этот момент в прихожей раздается звонок.

— Я открою! — Федя срывается с места быстрее, чем я успеваю его остановить.

— Федя! — кричу вслед, но поздно.

Слышу, как хлопает входная дверь, радостные возгласы, топот ног. А через минуту в дверях кухни появляется Глеб.

Он в темно-сером свитере, с легкой небритостью и свежим запахом морозного утра. В руках у него огромный букет белых гортензий и пакет с мандаринами.

— Доброе утро, — говорит он, глядя прямо на меня. — А меня вот пригласили.

Я смотрю на него, на букет, на мандарины, на сияющих сыновей за его спиной и понимаю, что не могу злиться. В очередной раз. Эти трое знают, куда бить.

— Проходи, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Раз уж пригласили.

Глеб проходит на кухню, ставит цветы на свободный угол стола, пакет с мандаринами — рядом. Оглядывает наши кулинарные “шедевры”, и его лицо расплывается в улыбке.

— Это вы сами? — спрашивает он у мальчишек.

— Ага! — Федя гордо выпячивает грудь. — Мама говорит, очень вкусно.

— Мама права, — Глеб берет с тарелки панкейк, откусывает и закатывает глаза. — Федя, это шедевр.

— А сырники? — не унимается младший.

— И сырники, — послушно пробует Глеб. — Степан, ты молодец. Кофе божественный.

Степан фыркает, но я вижу, как ему приятно. Они с отцом за этот год научились общаться без прежней колючести, и сейчас, глядя на них, я вдруг остро понимаю, как скучала по этой картине. По шумной кухне, наполненной ими тремя.

Мы сидим за столом. Все вчетвером. Как раньше. Дети без умолку болтают, будто стараясь заполнить тишину и напряжение между нами.

Глеб слушает, кивает, задает вопросы. А я просто сижу и наблюдаю.

— Мам, а ты чего молчишь? — вдруг спрашивает Федя. — Тебе нечего спросить у папы?

— Жду, когда он сам расскажет, — вырывается у меня раньше, чем я успеваю подумать.

Повисает тишина. Даже Федя замолкает, уставившись на меня круглыми глазами. Степан перестает жевать. Глеб замирает с чашкой у губ.

Я смотрю на него, на наших сыновей, на завтрак и понимаю, что мне так хорошо.

— Если человек хочет чем-то поделиться, он рассказывает об этом сам, — поясняю детям.

Федя переглядывается со Степаном, и на их лицах появляется такое довольное выражение, что мне хочется запустить в них салфеткой.

— Тогда, кхм… — прокашливается Степан, запихивая в себя еще один панкейк, — мы это… пойдем упаковывать подарки.

— Мы же… — начинает говорить Федя, но старший его пинает под столом, взглядом кивая на выход. — Ах да! Точно! — поднимается следом. — Не все еще приготовили.

— Мы у себя. Позовешь убирать посуду! — выталкивает брата из кухни.

— Позову, — отвечаю я, прекрасно понимая, что они оставляют нас с Глебом наедине намеренно.

— Ты же понимаешь, что этот завтрак неспроста? — смотрю на бывшего мужа, разрушая повисшее между нами напряжение.

— Да, — улыбается Глеб и не сводит с меня взгляда. — Но я… рад, что они это сделали, — берет салфетку и вытирает губы и руки.

И снова повисает молчание. Я вспыхиваю от его взора. Пульс ускоряется, и я не знаю, куда деть глаза, потому что мне тоже хочется на него смотреть, и в то же время понимаю: меня он рассматривает не просто как бывшую жену, а как женщину… которая ему нравится.

— Чем, кроме работы, ты занимался целый год? — спрашиваю то, что волновало меня все это время, но я боялась думать об этом.

— В плане? Тебе интересно, была ли у меня женщина?

— Или женщины, — сама пугаюсь своей откровенности, но поднимаю на него взор.

— Даже так? — усмехается он, и в его глазах вспыхивает какой-то демонический огонек. — Считаешь, что я пустился во все тяжкие?

— Я вообще ничего не считаю, это не мое дело.

— Тогда бы ты об этом не спрашивала.

Он прав. Конечно, прав. И от этого еще более неловко. Я отвожу взгляд, делаю глоток уже остывшего кофе, лишь бы чем-то занять руки и не смотреть на него.

— Ну а сама? Где твой этот?.. — бросает пренебрежительно, и я вижу, как его потряхивает от злости.

— Мой кто? — тоже начинаю злиться, потому что это не его дело, как и с кем я строила отношения. Если строила вообще…