На пороге стоит Глеб. Один. Бледный, с широко распахнутыми от ужаса глазами. Он шатается, будто пьяный, и опирается о косяк двери. В его глазах читается что-то настолько чудовищное, что мои ноги подкашиваются.

— Глеб? Нашел?.. Говори!

Он медленно поднимает на меня взгляд. В его руке зажат не телефон, а смятый лист бумаги.

— Мне позвонили, — смотрит на меня стеклянным взглядом.

Внутри у меня все обрывается.

— Кто? — выдыхаю я.

— Они сказали... что Степан у них.

Мне кажется, что я ослышалась.

— У кого? — этот жуткий кошмар затянулся. Я хочу уже проснуться. — Что им нужно? Денег? — я готова отдать все, до последней копейки.

Глеб качает головой. Его рука сжимает лист бумаги так, что костяшки белеют.

— Нет. Не денег, — он делает паузу, чтобы перевести дух, и произносит слова, которые рушат последние остатки моего прежнего мира. — Они требуют, чтобы я, — тяжело сглатывает, — отказался от тендера. От проекта “Созвездие”. Только тогда они вернут нам сына.

— А если нет? — не должно быть никаких “если”, они ведь просто запугивают, верно? Но по глазам мужа я вижу ответ, и меня потряхивает от него.

Сутки.

Бесконечно долгие сутки.

Наш дом превратился в штаб. Беспомощная полиция только разводит руками:

— Прокси-сервер, цепочка анонимайзеров, отправителя не отследить.

Частные охранники Глеба и мы с мужем словно заперты в аду, связанные лишь общим страхом, который густеет с каждой лишней минутой.

Глеб прикован к компьютеру. Таким собранным и в то же время потерянным я вижу его впервые.

Одно из последних жутких посланий повергает меня в панику:“Заявка должна быть снята официально. До дедлайна шесть часов, ноль минут, ноль секунд. Невыполнение повлечет эскалацию. Следующий пакет будет содержать биоматериал”.

Самое худшее, что я ничем не могу помочь и ускорить процесс возвращения сына.

Из телефона, лежащего на столе, доносится голос Феди из больничной палаты:

— Мам? Он… он найдется?

Я бы ни за что не рассказала младшему сыну о случившемся. Но в наше время цифровых технологий сложно что-то утаить. Вот и друзья Степана донесли до Фёдора о пропаже брата.

— Найдется, родной, — стараюсь звучать спокойно, в то время как внутри меня все дребезжит. — Все будет хорошо.

— Это из-за папы? Из-за его денег?

Я перевожу взгляд с экрана на Глеба. Муж слышит, тяжело сглатывает, но не отводит глаз от монитора.

— Это из-за плохих людей, Федя. И человеческой жадности.

До дедлайна остается шестьдесят минут. Глеб сосредоточенно подписывает документы. Сканирует их. Его пальцы дрожат, сенсорный экран телефона не срабатывает с первого раза. Он загружает файлы в защищенное облако, пароль к которому ему сбросили пять минут назад.

Новое сообщение в чате:“Документы получены. Ожидайте верификации. Не закрывайте окно”.

Мы не дышим. Тишину нарушает лишь гулкое тиканье напольных часов в прихожей. Они отмеряют пятнадцать самых долгих минут в нашей жизни. Глеб смотрит в монитор, а я — в пустоту, ощущая, будто стены сжимаются и сдавливают меня.

На экране возникает новое сообщение:“Верификация пройдена. Заявка снята. Координаты для возврата актива… Один рейсовый агент. Преследование или наблюдение приведет к обнулению операции. Таймер: тридцать минут”.

Координаты указывают на пустырь за мясокомбинатом.

Глеб резко вскакивает, хватая ключи.

— Я еду, — говорю я, поднимаясь, собираясь ехать забирать сына.

— Вера, ты видела! Один рейсовый агент! Это я! — едва ли не рычит муж.

— А мне что делать? — мне нужно увидеть своего мальчика, нужно понять, что с ним все в порядке. — Он мой сын! — я преграждаю ему путь к двери.

Глеб останавливается в шаге от меня и смотрит загнанным зверем.

— Я привезу его. Клянусь. Останься дома. Поговори с Федей, если нервничаешь. Если что-то пойдет не так…

Супруг не договаривает, но я понимаю: если это ловушка, он предпочтет остаться один под прицелом.

— У Фёдора должен остаться хотя бы один родитель… — говорит с надрывом.

Глеб резко обходит меня и выскакивает за дверь. Я остаюсь стоять посреди гостиной, слушая, как затихает звук двигателя его автомобиля, вцепившись в спинку стула так, что мои пальцы белеют.

— Не волнуйтесь, на нем маячок. Наши люди будут от него на безопасном расстоянии.

Сорок минут тишины. Я стою у окна в темноте, слившись с тенями, и смотрю на дорогу. Каждая пара фар — это пытка. Каждая — не он.

Мой телефон вибрирует, и я вижу сообщение с незнакомого номера: “Вера, мне очень жаль, что так случилось с вашим сыном. Но не волнуйся. Мы с малышом станем утешением для Глеба”.

С каждым прочитанным словом я стремительно бледнею. Буквы расплываются.

Что эта ненормальная хочет сказать? Это не может быть правдой!

Когда двор освещают огни фар и внедорожник выруливает на подъездную, я сама не замечаю, как ноги несут меня к выходу.

Замираю на крыльце и, затаив дыхание, наблюдаю за тем, как из пассажирской двери вываливается Степан. Он бледный, в той же одежде, что и двое суток назад.

Сердце сжимается при виде сына, и я бегу к нему.

— Степочка, — выдыхаю, осматривая его со всех сторон. — Вернулся.

— Мам, ну чего ты. Все нормально.

С виду он кажется в порядке, но материнское сердце все равно не на месте.

— Вернулся, сынок, — чувствую, как по щекам бегут слезы, когда обнимаю сына.

— Мам, — он прижимает меня к себе в ответ. — Да все. Не плачь. Я дома, — сын позволяет мне себя обнимать, пока я не успокаиваюсь и не выпускаю его из объятий.

— Больше никогда так не делай! Никогда! — причитаю я ему в плечо. — Теперь буду тебя везде сопровождать.

— Я ж не малыш, — хмурится он еще сильнее, пытаясь усмехнуться, но мне не смешно. Нисколько.

— Для меня ты всегда будешь малышом. Особенно после такого.

— Если так ты будешь спокойна, то я не против, — опускает он глаза.

— Спасибо.

Сын не оглядывается на отца, который глушит двигатель и медленно выходит из машины. Глеб замирает в стороне и смотрит на него с облегчением и виной.

— Ма, я в душ, — говорит Степан.

— Конечно. Давай сначала накормлю, — мне хочется сейчас окружить его заботой и любовью, чтобы компенсировать эти дни, проведенные у похитителей.

— Позже, — он мотает головой, не оборачиваясь. — Хочу просто спать.

Он поднимается по ступенькам в дом, и мы с Глебом заходим следом. Дожидаемся, пока сын поднимется вверх по лестнице, а затем доносится щелчок дверного замка и раздается звук льющейся воды.

— Поешь хотя бы ты.

— Нет аппетита, — Глеб стоит засунув руки в карманы и глядя куда-то в пол. — Выпью кофе.

— Хорошо, — прохожу на кухню и ставлю кофемашину.

Готовлю кофе мужу и себе и сажусь напротив него за столом.

— Жив, — произносит он хрипло. — Цел. Его не тронули. Кормили, давали спать. Но… — он делает паузу, сжимая переносицу. — Вряд ли эта ситуация никак не повлияла на него.

— Ты знаешь, кто это?

— Конкуренты. Те, кому нужен был проект “Созвездие”. Но это уже не важно. Важно, что сын вернулся домой.

— Ты прав, Глеб, — тихо говорю я. — Но… неужели мы теперь так и будем жить в напряжении, ожидая очередного нападения исподтишка от твоих конкурентов? Ведь раньше ты тоже вел бизнес, и это впервые…

— Я тебе обещаю, что больше такого не будет, — говорит он спокойно.

— Как ты можешь такое гарантировать? Информация об этой ситуации уже расползлась, и неужели ты не думаешь, что появятся следующие, которые захотят повторить успех этих похитителей?

— Полиция их поймает.

— Как, Глеб? Они видели тех, кто привез Степана?

— Нет, — качает головой. — Они вывезли его с завязанными глазами на пустырь и скрылись до нашего приезда, — заканчивает он, и в его голосе впервые за эти сутки звучит усталая беспомощность.