— Мам? Все же будет хорошо? — снова спрашивает Федя.

Я подхожу ближе и опускаюсь в кресло напротив ребят.

— Папа сегодня будет ночевать не дома.

— Конечно, — хмыкает Степан. — Теперь можно не прятаться, к этой бежать! — бросает с такой агрессией, что этот разговор вызывает во мне еще большую тяжесть.

— Я попросила его дать нам возможность успокоиться, — стараюсь не поддаваться на провокации. — Я не прогоню папу из вашей жизни. Он ваш отец, и он им останется, — говорю я, глядя им прямо в глаза. — Но он больше не будет моим мужем. Мы с ним расстаемся.

— Навсегда? — уточняет Федя, и его голос дрожит.

— Навсегда, — подтверждаю я.

Степан молча сверлит меня взглядом, сжимая челюсти. И я уверена, что сейчас он злится не только на отца, но и на меня. Потому что я не собираюсь сглаживать эту ситуацию и прощать его. Возможно, он рассчитывал, что я как-то накажу его, заставлю расплачиваться, но не уйду от него.

Но пока он в этом не признается.

С улицы доносится звук заведенного двигателя, и я слышу, как его гул удаляется. Глеб уезжает.

И это первый из множества вечеров, когда он уехал от нас. Оставив на руинах нашей прежней жизни, с призраками нашего счастья.

— Мам, но он же… он же сказал, что любит тебя! — говорит Фёдор.

— Сын, дело в том, что… есть такие поступки, которые невозможно простить.

— Ты его не любишь? — вспыхивает сын.

— Сын… ты сейчас этого не поймешь, но именно потому, что люблю, я не могу его простить.

— Тогда это не любовь! — вскакивает он на ноги. — И нас тоже не любишь! Если любишь, ты его простишь!

— Ты идиот? У него будет ребенок от другой тётки! Новый маленький миленький ребеночек, который будет его слушаться. А мы, большие и противные, ему на фиг не нужны! — смотрит на брата с презрением Степан.

— Мальчики!

— И все это потому, что она виновата! — выкрикивает Фёдор и сбегает в комнату.

А я смотрю на дверной проем, собираясь пойти за младшим сыном.

— Не слушай его, мама. Нам предатели не нужны. А если мелкий считает иначе, то ему тоже не место в нашей семье. Но знай, что я на твоей стороне.

— Федя, — стучусь в дверь к младшему сыну. — Федя, открой, пожалуйста, дверь.

— Уходи! — кричит сын.

— Сынок, давай поговорим с тобой.

— Только если папа вернется.

Устало прикрываю веки, стараясь отыскать правильные слова, но не нахожу их. Обмануть его и сказать, что отец сейчас появится на пороге? Нет. Это не дело.

— Папа сегодня не приедет, — все же лжи во благо не бывает.

Какие бы намерения ни были у солгавшего, результат всегда будет один. Все тайное становится явным и приносит еще большую боль.

— Тогда и ты уходи. Я не стану с тобой общаться.

— Папа не ушел от тебя. Он просто… — Боже! Почему все так тяжело? Может, я и правда зря прогнала Глеба? — Просто он дал нам возможность подумать обо всем, что случилось.

— Он сказал, что любит нас! А ты его даже слушать не стала! — кричит сын.

— Потому что я не могу притворяться! Сын, я не умею смеяться, когда мне плохо, и не могу делать вид, будто все как и прежде, когда внутри я умираю. А твой отец сделал так, что мне безумно больно, и эту боль не заглушить словами о любви.

Из-за двери доносится всхлип, а затем оглушительный удар, от которого, кажется, содрогается стена. Я инстинктивно хватаюсь за ручку, но дверь заперта.

— Федя! Открой! Немедленно! — стучу о дерево ладонью, сердце уходит в пятки.

Молчание. Потом щелчок замка. Я распахиваю дверь и застываю на пороге. На полу, прислонившись к кровати, сидит мой младший сын. Он сжался в комок, его плечи трясутся, а в стене зияет свежая вмятина — след от ноги. Рядом валяется конструктор “Гарри Поттер”, который они собирали с отцом несколько дней. Теперь от огромного замка остались лишь кирпичики.

— Он… все уничтожил! — тяжело дышит Федя. — Все! А ты… ты добиваешь!

Я медленно опускаюсь на корточки перед ним, стараясь дышать ровно, хотя сама готова рассыпаться на осколки.

— Нет, сынок. Я просто… так же как и вы, пытаюсь осознать случившееся. Думаешь, мне легко оттого, что у вашего папы будет другой ребенок? Нет. Но это не значит, что для вас он перестанет быть отцом. Он так же будет любить вас, как и до этого. Это навсегда.

— Но он же наш папа! — Федя поднимает на меня лицо, и я вижу, как блестят его глаза, а лицо искажено болью. — А ты его выгнала! Как будто он ничего не значит! Как будто мы его не любим! Ты думала о нас? О том, чего мы хотим?

В его словах я слышу эгоизм ребенка, который боится потерять привычный мир. И он по-своему прав. Его мир рухнул за пару секунд.

— Я думаю в первую очередь о вас, — говорю я тихо, присаживаясь к нему на пол и прислоняясь спиной к его кровати. — И я знаю, что жить с человеком, которому ты больше не доверяешь, который предал тебя, — это худшее, что я могу сделать и для себя, и для вас. Вы будете видеть, как мама терпит папу, каждый день. И день ото дня мне будет это даваться все сложнее, и постепенно моя любовь превратится в ненависть. Ты хочешь этого? Чтобы я улыбалась ему, а потом плакала в ванной? Чтобы мы делали вид, будто мы идеальная семья, пока у него растет третий ребенок в другом месте?

Федя молчит, уткнувшись лицом в колени. Он не отвечает.

— Я не выгоняю его из вашей жизни, — продолжаю я, глядя на ту самую трещину в гипсокартоне, что была здесь с прошлого года, когда Федя неудачно отрабатывал удар. — Он останется вашим отцом. Он будет приходить к вам, вы будете видеться. Но он перестанет быть моим мужем. Потому что моя любовь и мое доверие… они как хрустальная ваза. Ее можно склеить, но трещины всегда будут видны, и в нее нельзя будет налить воды.

Я осторожно кладу руку ему на спину. Он вздрагивает, но не отстраняется.

— Ты имеешь право злиться на меня, и на него. Ты имеешь право на любую свою эмоцию. Но, пожалуйста, не замыкайся в себе. Кричи, дерись с подушкой, пинай дверь… но не молчи. Потому что твоя боль, она всегда будет и моей тоже. Мы должны пройти через это вместе. Втроем. Ты, я и Степан.

Федя медленно вытирает лицо рукавом и поднимает на меня красные, опухшие глаза.

— А если… если он ее бросит? И… того ребенка? Тогда ты его простишь?

Вопрос, от которого замирает сердце. Самый страшный детский вопрос, в котором — надежда на чудо, на то, что можно все отмотать назад.

Я долго смотрю на него, выбирая слова.

— Нет, Федя. Не прощу. Потому что он уже обманул меня, предал доверие. Понимаешь? Он сломал что-то внутри меня, и если он будет рядом, то я не смогу это починить.

Он смотрит на меня, и я вижу, как в его глазах гаснет последний огонек надежды. Он все понял. Понял по-настоящему.

— Я ненавижу его, — тихо, но очень четко говорит он. — И я ненавижу ее. И этого… этого ребенка.

— Не надо ненавидеть ребенка, — мягко говорю я. — Он ни в чем не виноват. Так же, как и мы с тобой.

Но Федя отворачивается и снова утыкается в колени. По напряженным плечам я понимаю, что разговор окончен. Сегодня мои дети потеряли свой привычный мир и, кажется, часть своего детства.

Я сижу с ним на полу в полной тишине, до тех пор, пока он не перемещается на кровать и не засыпает. А я с гудящей головой иду в комнату и слышу звук пришедшего сообщения:

Незнакомый номер:“Не верьте ни единому слову своего мужа. Если хотите знать правду, то я расскажу вам ее при личной встрече”.

— Привет, — выхожу на крыльцо, устав смотреть, как Глеб сидит на холодных ступеньках и смотрит прямо перед собой.

Ночь была бесконечной. Кажется, я выплакала пожизненный запас слез, который у меня был.

Я лежала в кровати, которая пахнет мужем, и думала о том, почему это происходит с нами.

Не могла понять, как не заметила ничего. А самое главное, у меня не получалось представить то, как нам жить дальше. Мне как быть без него? Потому что принять обратно я его точно не смогу. Но и без него не получается вообразить свою жизнь.