Я пытаюсь выкинуть его из головы, но не выходит.

Вот и для чего он это мне рассказал? Чего думает этим добиться?

Неужели Глеб решил, что тот факт, что ребенок Вики не от него, отменяет его измены?

Хотя, исходя из этого, можно предположить, что Вика могла солгать не только об отцовстве Глеба, но и обо всем остальном. Но… проблема лишь в том, что сам бывший не отрицал их связь. Поэтому я не хочу даже мысленно снова погружаться в эту грязь. Мне это не нужно, я поставила точку в нашей с Глебом истории, и это как минимум глупо для него — искать лазейки назад.

Я мысленно похоронила эту историю. И теперь его попытки стереть часть вины кажутся не просто наивными, а раздражающими. Как назойливый комар, которого не удаётся прихлопнуть.

Из окна кухни видно, как строители неспешно собирают инструменты. Видимо, бригадир всё же получил новые инструкции. Они уезжают.

Участок снова пуст, и я чувствую облегчение. Значит, для него слово “границы” не пустой звук и ещё что-то значит.

Но на следующее утро я просыпаюсь от знакомого шума. Не от звонка будильника, а от рёва бензинового генератора и стука молотка. Сначала меня это жутко злит, потому что у меня наконец-то долгожданный отпуск. И пусть мы еще не уехали на море, но и дома я планировала отоспаться как следует и отдохнуть.

А затем я понимаю, что эти звуки доносятся оттуда, где их не должно быть.

— Ма-а-ам! — раздается стук в дверь. — Проснулась?

— Поспишь тут! — отвечаю Степану.

— Ну, что-то ты, по ходу, плохо им объяснила, — заглядывает ко мне в спальню сын.

— Значит, придется объяснить иначе! — беру халат и, накидывая его на плечи, встаю с кровати.

Подхожу к окну. Так и есть. Эти неугомонные строители снова здесь. Все те же лица. Игорь что-то объясняет своим ребятам. И среди них я замечаю человека, которого тут не должно быть без предупреждения.

В джинсах и белой футболке, стоит Глеб. Он показывает строителям что-то на бумаге, а потом, будто почувствовав мой взгляд, оборачивается и смотрит прямо на мое окно.

Поднимает руку и машет, будто в том, что он делает, нет ничего плохого.

Внутри всё сжимается в холодный, твёрдый ком, и мне становится горько и обидно оттого, что он не услышал меня. Или услышал, но решил проигнорировать.

Я завязываю халат и выхожу на крыльцо во внутренний двор. Даже утреннее солнце уже припекает, но меня сейчас это не заботит. Твердой походкой направляюсь к строителям и бывшему мужу.

— Глеб! — пытаюсь перекричать шум генератора.

Но мне не приходится сильно напрягаться. Потому что он сразу замечает меня. Откладывает бумаги и неспешно идёт ко мне через участок.

Выглядит… собранным. Решительным. И вообще таким, каким я его, кажется, никогда не знала. Потому что сейчас у меня такое впечатление, что на меня надвигается незнакомец.

Кажется, что он стал крупнее за то время, что я его не видела. И ладно бы растолстел. Нет. Он словно нарастил мышцы, будто не вылезал из спортзала. Свежая стрижка и аккуратно подстриженная борода.

Да уж. Бывший зря время не теряет, чтобы не теряться на рынке женихов.

— Доброе утро, — говорит он, останавливаясь в паре метров. — Разбудили? Я думал, ты уже проснулась.

— Ты что здесь делаешь? — шиплю я. — Я вчера четко сказала…

— Я знаю, что ты сказала, — перебивает он спокойно. — Но это моя земля тоже. По документам. И этот гостевой дом был нашей общей мечтой. Я собираюсь её воплотить. Для детей, для их будущих семей. Для тебя, в конце концов. Ты же горела этим проектом.

— Горела! — вырывается у меня. — В прошлой жизни! В той, где у меня был муж, а не… бывший, решивший, что еще имеет здесь какие-то права!

— Я ни за кого не решаю, — парирует он. — Я довожу начатое до конца. Ты можешь плеваться, кричать, вызывать полицию, но у меня все документы в порядке. Это законно. И я буду появляться здесь, пока работа не будет сделана. Привыкай, Вера.

Судя по его тону, он окончательно все решил и мне его не переубедить.

— Ты думаешь, этим ты что-то докажешь? Вернёшь? — голос мой дрожит от бессильной злости.

— Я ничего не хочу доказывать, — говорит он, и в его глазах на секунду мелькает усталость. — Я хочу выполнить то, что обещал когда-то своим детям. И тебе. Да, поздно. Но я это сделаю. А ты можешь считать это искуплением вины, упрямством или маразмом — мне всё равно. К тому же все расходы я беру на себя.

— Чтобы потом предъявить мне это в суде?

Глеб плотно сжимает челюсти.

— Значит, таким ты меня считаешь, да? Мелочным и жалким?

— Я… Больше я не знаю, чего от тебя ожидать, потому что выяснила, что совершенно тебя не знала… — говорю, что думаю, не собираясь жалеть его чувства. — Потому что тот мужчина, за которого я выходила, никогда бы не позволил себе интрижку на стороне.

Сзади скрипит дверь. На пороге появляется Степан, в наушниках, с чашкой в руке. Он смотрит на отца, потом на стройку, и на его лице появляется раздражение.

— Нашел способ, как пролезть обратно? — бросает он, обращаясь больше ко мне, чем к Глебу.

— Степан, — начинает Глеб.

— А, нет, — сын поднимает руку, останавливая его. — Без разговоров. Делай, что должен. Только, ради бога, без этих дурацких попыток “поговорить по душам”. Строй свой сарай. И оставь нас в покое.

Он разворачивается и уходит в дом, громко хлопнув дверью.

Глеб смотрит на закрывшуюся дверь, его челюсти чуть сжимаются. Но он не идёт следом. Он просто поворачивается ко мне.

— Ну, он хотя бы вышел к тебе. Прогресс, — тяжело вздыхаю.

— Вот еще одна причина, почему я затеял эту стройку. Я хочу наладить отношения с сыновьями. Поэтому просто позволь мне построить этот дом. И это будет моей последней просьбой.

— И что он теперь, каждый день так?

Мы сидим с моей лучшей подругой Дашей на веранде, пьем домашний лимонад и наблюдаем за тем, как на второй половине участка мой бывший что-то яростно объясняет бригадиру нанятой им команды.

— Ага, — отвечаю спокойно, делая глоток прохладного напитка.

— Серьезно? И… то есть вы встречаетесь каждый день?

— Ну… я не всегда выхожу к нему. Первое время молча наблюдала из окна, когда он появлялся тут. Потом начала уезжать куда-то. А теперь… теперь у меня пришла стадия принятия. Да и вообще… мы с детьми уезжаем на море.

— То есть ты уезжаешь, а он тут будет хозяйничать? — глаза подруги широко раскрываются.

— У меня есть камеры. Надеюсь, он не опустится до того, чтобы напакостить. К тому же это поможет отношениям Глеба с мальчиками.

Первоначальная злость на бывшего мужа улеглась. Я думала над его предложением, а потом внезапно решила, что если он так стремится вложиться в дом бывшей жены, то пусть. Да и сыновьям его не хватает. Возможно, хотя бы таким образом они наладят общение. Все-таки родной отец. Они его очень любят. Пусть и злятся на то, что он оказался предателем. Но в первую очередь он предал меня, не их.

— Тебе действительно все равно, что он тут каждый день?

Я пожимаю плечами, но мой взгляд уже не на подруге. Он следует за Федей, который несет через двор к стройплощадке две бутылки холодной воды. Одну — себе. Вторую... Вторую он молча протягивает отцу.

Глеб, обернувшись, принимает ее, и я вижу, как его загорелое, напряженное лицо смягчается. Он что-то коротко говорит, Федя кивает, смотрит на то, как вкручивают сваи. Они стоят рядом, и я вижу, каким счастливым выглядит Фёдор. Все же он очень скучал по папе.

— Видишь? — тихо говорю я Даше, кивая в их сторону. — Они не могут столько злиться. Полгода — это вечность в их возрасте. Федя уже простил. Или просто... перестал держать оборону. Он скучает по нему.

Даша смотрит на них, и её лицо тоже смягчается.

— А Степан?

Как будто в ответ на её вопрос, Степан выходит на веранду, в купальных шортах. Бросает взгляд в сторону стройки, но вместо того чтобы присоединиться к отцу и брату, он ныряет в бассейн.