— Вы что! Фёдор не мог дождаться утра, — вспоминаю, что весь предыдущий вечер, чтобы не ударить в грязь лицом, мы изучали то, как черепахи откладывают яйца.

— Надеюсь, что и вы, Вера, останетесь довольны этой прогулкой и не пожалеете, что покинули отель на рассвете.

— Посмотрим, — не собираюсь никого обнадеживать.

— Тогда прошу, — указывает он нам в направлении, куда нам нужно идти для встречи с загорелыми и улыбчивыми волонтерами.

Они показывают нам аккуратно огороженные участки песка с табличками, объясняют, как важно не тревожить кладки. Федя слушает, раскрыв рот, а Никита, к моему удивлению, задает грамотные вопросы, проявляя себя как человек, которому не чужды биология и экология. Он не пытается понравиться. Похоже, он просто такой человек: внимательный, спокойный, увлеченный. И когда его благодарят за щедрое пожертвование, он кажется мне еще более приятным мужчиной.

Это утро становится первым за много месяцев, когда я забываю про телефон и остальные раздражающие факторы. Я здесь и сейчас. С детьми. И с человеком, общение с которым не требует от меня душевных сил на преодоление обиды или гнева.

Когда мы идем назад, зайдя по колено в прохладную воду, Никита неожиданно говорит:

— Знаете, я завтра улетаю. Семья улетает позже, а у меня возникли неотложные дела.

Мое сердце пронзает неприятное чувство. Я только сейчас понимаю, что хотела с ним пообщаться чуть больше.

— Жаль, — отвечаю я искренне. — С вами было очень интересно.

— Мне тоже, — он останавливается и смотрит на меня так серьезно, что становится непривычно. — Вера, я понимаю, что сейчас, возможно, не время и не место. И я ни в коем случае не хочу быть навязчивым. Но я бы очень хотел, когда мы вернемся, встретиться с вами снова. Уже без черепах и пляжа. Просто за чашкой кофе. Если, конечно, вам это будет интересно.

Федя, бегущий впереди, оборачивается и замирает, услышав эти слова. Степан, бредущий где-то позади, прибавляет шаг. Воздух вокруг нас словно сгущается.

Я чувствую, как по спине пробегают мурашки. Потому что я понимаю, что интересна ему, и это пугает меня, но в то же время вдохновляет.

Мой внутренний голос твердит, что пока еще очень рано для кофе с другими мужчинами.

Но другой голос, тихий и почти забытый, шепчет: “А когда будет не рано? Когда ты перестанешь жить прошлым?”

Я смотрю на Никиту и не чувствую в нем подвоха.

— Я… Я не знаю, Никита, — честно говорю я. — Слишком много всего происходит. Возвращение домой, дети, их школа… Это будет непростое время.

Он кивает, не разочарованно, а с пониманием.

— Я так и думал. Но решил, что будет честнее спросить. Мой номер у вас есть. Если вдруг передумаете или просто захотите поговорить… буду рад.

Он протягивает руку для прощания. Я, немного ошеломленная, пожимаю ее. Его ладонь теплая и твердая.

Мы провожаем его до отеля. Федя вдруг становится необычайно тихим. Степан же, как только мы остаемся одни, сразу набрасывается:

— Ну что, мам, уже на свиданку собралась? Интересно, как отец отреагирует…

— Степан! — резко оборачиваюсь я к нему. — Это просто общение. И он просто предлагает встретиться, как друзья. Не более того.

— Ага, “как друзья”, — передразнивает сын, и в его глазах бушует буря. — И папа тоже просто “дружил” с той… Викой. Все так и начинается.

Его слова бьют больнее, чем я ожидала. Потому что в них своя горькая правда и его собственная, подростковая травма.

— Степа, послушай меня, — я беру его за плечо, заставляя остановиться. — То, что сделал папа, — это ужасно. Но это не означает, что все люди такие. И это не означает, что я должна до конца жизни сидеть в четырех стенах и ни с кем не общаться. Никита проявляет к нам дружелюбие и уважение. Я не собираюсь искать нового папу для вас. У вас есть отец, и его никто не заменит. Но я имею право на… на простое человеческое общение. Хотя бы на него.

Он вырывается, но не идет дальше, упираясь взглядом в песок.

— А Федька уже нового папочку ждет, — шипит он. — Смотри, как он прилип к этому Никите. Настоящего-то папу уже забыл?

Я смотрю на Федю. Он идет впереди, волоча палку по песку, его плечи ссутулены, и у меня в груди что-то обрывается. Подхожу к нему ближе, приобнимая.

— Сынок, ты чего притих?

— Мам… — он поднимает на меня большие, испуганные глаза. — А если ты с дядей Никитой… подружишься… ты же папу не разлюбишь совсем? Он же и так один… — его голос дрожит.

Мое сердце разрывается. Они оба, каждый по-своему, боятся еще больших перемен. Потому что пока у них есть надежда на наше примирение с Глебом, но если я встречу мужчину, то ее не будет.

— Сынок, милый. Никто и никогда не заменит вам папу. И я никогда не перестану быть вашей мамой. Что бы ни случилось. Мои чувства к вам — это навсегда. И мое общение с другими людьми — будь то Никита или кто-то еще — никогда этого не изменит. Понимаешь? А папа всегда будет вашим папой. Никто вам его не заменит. Но мы с ним больше не будем мужем и женой. Я не смогу простить его.

Он кивает, не совсем уверенно, и прижимается ко мне.

Вечером, когда мальчишки засыпают, я выхожу на балкон. В руках у меня визитка Никиты. Внизу, в баре, играет тихая музыка, смеются люди. Жизнь продолжается.

Телефон лежит рядом. На экране горит уведомление от Глеба. Новое фото. Окна в гостевом домике уже вставлены. Черные, как я и просила. Сообщение гласит: “Завтра завезут двери. Все идет по плану. Жду вас домой”.

Я смотрю на визитку, потом на сообщение от бывшего мужа. Два разных мира. Один — настойчиво строящий мосты в прошлое. Другой — осторожно открывающий дверь в возможное будущее.

Я медленно поднимаю телефон и открываю чат с Глебом.

“Спасибо за фото. Выглядит хорошо”, — отправляю, стараясь сохранить нейтральный тон.

Затем я перевожу взгляд на маленькую белую карточку. Пальцы сами тянутся к экрану. Я открываю новый чат и ввожу номер.

“Никита, добрый вечер. Это Вера. Спасибо еще раз за проведенное вместе с нами утро. Детям очень понравилось”.

Я на секунду замираю, палец застывает над кнопкой “Отправить”. Страх, сомнения, вина перед детьми, перед самой собой — все смешивается в клубок.

А потом я глубоко вздыхаю, втягивая запах ночного моря, и нажимаю “Отправить”.

Это не шаг к новым отношениям. Это крошечный, робкий шаг к тому, чтобы вновь ощутить себя женщиной. Той, кто может быть еще интересна окружающим. К той Вере, которая имеет право на простую человеческую симпатию. На жизнь без постоянного чувства вины. На будущее, которое пока пустое и пугающее, но уже не кажется абсолютно безнадежным.

Ответ приходит почти мгновенно, как будто он ждал: “Вера, добрый вечер! Я очень рад вашему сообщению. Передайте мальчикам большой привет. Надеюсь, наши пути еще пересекутся. Предложение о кофе будет в силе, независимо от того, когда вы решите его принять”.

Я улыбаюсь в темноту. Всего лишь улыбаюсь. Но после многих месяцев слез и боли даже это кажется маленькой, но важной победой.

Впереди возвращение домой. К стройке, к незажившим ранам, к сложным разговорам с сыновьями, к назойливому присутствию Глеба. Но теперь, держа в руке телефон с этим простым, теплым сообщением, я вдруг чувствую, что у меня есть немного сил, чтобы жить дальше.

— О, папа! — говорит Фёдор, кивая на толпу встречающих.

— Кто бы сомневался, что он появится, — фыркает Степан.

Я сразу же замечаю Глеба в толпе, и сердце на мгновение замирает, а по венам проносится электрический разряд, что снова запускает сердечную мышцу.

Пульс ускоряется, и органы в животе стягиваются в узел.

Бывший муж смотрит прямо на нас, и мне кажется, я чувствую в его взоре осуждение, будто он в курсе моего общения с другим мужчиной. Но, конечно же, он не может знать об этом. Хотя… если Федя рассказывал о нашей прогулке к кладке черепашьих яиц, то все возможно.

— Пап! — машет рукой младший сын и бежит навстречу отцу.