— Правда, — киваю.

Мы прощаемся. Федя чмокает отца в щеку и долго не отпускает его руку. Степан коротко кивает и первым выходит в коридор.

Я задерживаюсь на пороге.

— Вещи я привезла. Все, что просил. Ну ты видел, что я сложила все в тумбочку. Зарядка, книга, — перечисляю, не глядя на него. — Завтра после операции заеду.

— Вера, — окликает он, когда я уже берусь за ручку двери.

Останавливаюсь, но не оборачиваюсь.

— Спасибо.

— Не за что, — отвечаю в пустоту коридора.

Мы выходим из больницы. Вечерний воздух освежает, вытесняя из ноздрей больничный запах.

Федя молчит, погруженный в свои мысли. Степан идет чуть впереди, широкими шагами, будто хочет убежать от всего этого.

— Мам, — вдруг говорит Федя, когда мы садимся в машину. — А папа полностью поправится?

— Обязательно, сынок, — завожу двигатель. — Он сильный.

— А ты… ты будешь каждый день за ним ухаживать?

Вопрос повисает в салоне авто, будто туча, готовая пролиться дождем. Я смотрю в зеркало заднего вида и встречаюсь взглядом со Степаном. Он тоже ждет ответа.

— Я буду делать то, что должна, — отвечаю осторожно. — Папа — часть нашей семьи. Даже если мы не живем вместе.

Федя кивает, удовлетворенный ответом. Степан отворачивается к окну, но я вижу, как расслабляются его плечи.

Дома я долго не могу уснуть. Ворочаюсь, смотрю в потолок, слушаю тишину. Мысли о Вике в квартире Глеба, о его разбитой машине, о том, как он смотрел на меня сегодня в палате, — все смешивается в клубок, который невозможно распутать.

Телефон вибрирует на тумбочке.

Я беру гаджет и вижу сообщение от Никиты.

“Привет! Как ты? Дети в порядке?”

Я смотрю на экран и понимаю, что не знаю, что ответить. Слишком много всего. Слишком сложно объяснить человеку, не имеющему отношения к моей семье, что такое стоять на пороге палаты бывшего мужа и чувствовать, как сердце разрывается на части от тревоги и жалости.

“Все хорошо, спасибо, что спросил”.

Никита: “Может тебе что-то нужно?”

Вера: “Спасибо. Пока справляемся сами”.

Никита: “Я заеду к тебе завтра”.

Вера: “Давай лучше в другой раз. Длинный день. Спокойной ночи”, — пишу и отключаю звук.

Накануне я отклонила его предложение о помощи. Потому что… это кощунство — привлекать к решению проблем бывшего мужа человека, который ухлестывает за его женой.

Я закрываю глаза и проваливаюсь в тяжелый, тревожный сон, где Глеб снова стоит на крыльце с букетом роз, а я захлопываю дверь перед его носом. Снова и снова.

Утро приносит новые заботы. Нужно разбудить детей, накормить, отвезти в школу. Позвонить в больницу, узнать насчет операции. Связаться с юристом Глеба по поводу страховой. Решить, что делать с его машиной. И главное — не думать о том, что Вика могла вернуться.

Я звоню консьержке в доме Глеба. Та подтверждает: ключи сданы, чемоданы вывезены, посторонних не замечено. Выдыхаю. Хотя бы одной проблемой меньше.

Операция назначена на обед. Сразу из офиса я еду в больницу, одна, поручив моему папе забрать детей из школы.

Но как только захожу в больницу, жалею о своем решении приехать именно сейчас.

— Вот и ты, Верочка. Бегала от меня почти год, но теперь-то не отвертишься от разговора, — стоит напротив моя бывшая свекровь.

— Здравствуйте, Светлана Валерьевна, — тяжело выдыхаю, понимая, что теперь точно не убегу. — Я вас слушаю, — устало опускаюсь на диванчик в зоне ожидания.

— То есть… сама ты ничего сказать не хочешь? — смотрит на меня с осуждением.

И наверное, она права. Я ведь перестала даже сообщения писать ей. Мальчишкам еще говорю, чтобы звонили, да и мои родители их возят в гости к свекрам. Но сама я не могу себя пересилить и продолжать делать вид, будто мы все еще одна дружная семья.

Хватит.

Это родители Глеба, а не мои. Рано или поздно у него появится постоянная женщина, а значит, у его матери будет новая любимая дочь. Так зачем я буду поддерживать связь, что скоро оборвется?

— У нас все хорошо. Дети здоровы, спасибо, что поинтересовались. Все необходимое я вашему сыну привезла, — выпаливаю на автомате.

Свекровь сверлит меня взглядом, будто желает испепелить.

— Какая ты, Вера! — звучит горькое.

И мне становится не по себе.

— Какая? — усмехаюсь и на мгновение встречаюсь с ее взглядом, но не выдерживаю и отвожу глаза.

— Дерзкая!

— Правда?

— Как была в юности острая на язычок, так и осталась.

— Ну что вы, Светлана Валерьевна, сейчас я еще более дерзкая! — усмехаюсь я, глядя на женщину, которая была мне почти как мать пятнадцать лет.

— Я раньше так злилась на Глеба, что такую хамку себе отхватил, — вздыхает. — Но потом смотрела на то, как он тебя любит, на то, как ты за него заступаешься, а после и за нас с отцом, и уже не могла злиться на тебя.

— Бросьте! Вы же всегда мной недовольны были!

Свекровь поджимает губы, но в ее глазах вдруг проскальзывает что-то... неожиданное. Не осуждение, а усталость.

— Знаю, дочка, — вздыхает она и неожиданно садится рядом. — Знаю, что ты злишься. Имеешь право. Мой сын — дурак. Я тебе это еще тогда сказала, когда все случилось.

Я молчу, потому что не ожидала такого поворота. Светлана Валерьевна всегда защищала Глеба. Всегда.

— Хоть и злюсь я, что ты с отцом нас тоже вычеркнула из своей жизни, а звонки мои игнорируешь почти всегда, но сейчас не об этом, — она берет меня за руку, и я чувствую, как дрожат ее пальцы. — Вера, я старая уже. Мне для сердца такие встряски ни к чему. Я пришла просить тебя не о нем даже. О внуках.

— Я никогда не настраивала детей против вас, — говорю тихо. — Вы это знаете.

— Знаю. Ты хорошая мать. И жена была хорошая. Пока мой идиот все не испортил, — она смахивает слезу. — Но он сейчас там, под наркозом. А я сижу здесь и думаю: что, если не очнется? Что, если мы так и не успеем... помириться?

— С ним все будет хорошо, — перебиваю я, может слишком резко. — Операция плановая, врачи говорят, что прогноз благоприятный.

— Ты за него переживаешь, — свекровь смотрит на меня пристально. — Я вижу. Несмотря на все, переживаешь.

— Он отец моих детей, — отвечаю я заученной фразой, но в этот раз она звучит как-то иначе. Неискренне, что ли.

— Этого мало, Вера. Чтобы вот так сидеть в больнице, собирать вещи, приезжать каждый день. Ты простила его?

Я смотрю на свои руки, сжимающие ремешок сумки.

— Нет. Не простила. И не знаю, смогу ли когда-нибудь.

— А любишь?

Этот вопрос бьет наотмашь. Я поднимаю глаза на свекровь и вижу в ее не любопытство, а что-то похожее на мольбу. Будто от моего ответа зависит что-то важное.

— Я не знаю, — шепчу честно. — Я так долго заставляла себя не любить, что уже не понимаю, что чувствую на самом деле. Там, внутри, где-то глубоко, — я прижимаю руку к груди, — там, кажется, до сих пор больно. Но вместе с болью... что-то еще. Я не могу это объяснить.

Свекровь кивает, будто именно этого ответа и ждала.

— Значит, не все потеряно, — говорит она тихо. — Пока больно — не все потеряно.

Мы сидим молча, пока из операционной не выходит хирург.

— Операция прошла успешно, — устало улыбается он. — Пока он будет в реанимации. Как отойдет от наркоза, посмотрим, когда перевести в палату.

Свекровь с облегчением выдыхает, а я чувствую, как отпускает спазм, сжимавший горло все это время.

— Пойду, обрадую отца, — говорит она, поднимаясь. — А ты... ты зайди к нему, Вера. Не сегодня, так завтра. Но зайди.

Она уходит, а я остаюсь сидеть в пустом коридоре, глядя на часы и думая о том, что сказала ей. О том, что чувствую на самом деле.

Неделю спустя

— Мам, ну когда папа уже сможет к нам приехать? — Федя в очередной раз достает меня этим вопросом за завтраком.

— Когда врач разрешит, — терпеливо отвечаю я. — Ты же знаешь, ему нужно носить специальный корсет и разрабатывать руку.