— Прекрати, Глеб! Они волнуются за тебя. Им важно видеть, что ты в сознании.

Мне нечего ей возразить.

— Потом… не нужно ко мне ездить, — перевожу взгляд к потолку.

— Почему это?

— Брось, Вер. За мной тут ухаживают. А ездить в больницу к бывшему мужу — это утопия.

— Давай я сама разберусь, что я должна делать, а что нет. Ты что, не увидел автомобиль? — внезапно спрашивает она.

— Нет, — отвечаю сухо, без подробностей. Ни к чему ей знать, что я был не в себе. Пусть лучше думает, что водитель из меня никакой.

— Так нельзя, Глеб. Ты нужен детям, — говорит она сухо, отчеканивая каждое слово. — Перестань вести себя так, будто ты бессмертный и впереди сотни лет. Так что давай, сильно тут не залеживайся и поправляйся быстрее… — она делает паузу, подбирая слова, — хватит с них стрессов.

Вера прикрывает свою заботу детьми. Но я вижу по ее подрагивающим ресницам, что все-таки что-то еще значу для нее. Но это не приносит покоя. Скорее, наоборот.

— Ты мне лучше скажи, что тебе привезти?

— Все мои вещи в квартире.

— Я заеду, не волнуйся об этом.

— Я не знаю, где ключи, — впервые думаю о том, где мои вещи.

— С этим я разберусь. Кстати, я позвонила твоей маме… Она готовит для тебя обед… И позже они заедут с отцом.

— Спасибо, Вера, — во рту собирается горечь. Потому что… она мой самый родной человек, которого я снова потеряю, после того как выйду из больницы. И на этот раз навсегда.

— Не за что, Глеб. Ах да… По поводу работы не волнуйся. Тебя не будут беспокоить, по крайней мере пока ты не отойдешь от операции, — смущенно улыбается и уходит из палаты, оставляя на тумбочке вазочку с фруктами и несколько бутылок воды.

Вера

После больницы я сразу еду в квартиру Глеба. Нужно собрать всё необходимое, чтобы вечером не тратить на это время.

Ключи я взяла запасные, из дома. И правильно сделала, потому что так и не сумела отыскать его комплект среди вещей, которые привезли в больницу. А ехать на стоянку и пытаться их отыскать в машине у меня нет времени.

Поднимаясь в квартиру, которая когда-то была нашей, но после развода ушла ему, я испытываю противоречивые эмоции. Подхожу к двери, вставляю ключ в замок. Поворачиваю и понимаю, что замок не защелкивается. Дверь не заперта. Она просто прикрыта.

Ледяной укол тревоги пронзает меня. Глеб не оставил бы дверь открытой. Никогда.

Осторожно нажимаю на ручку, толкая дверное полотно, и оно бесшумно подается. В прихожую пробивается свет из гостиной. И я слышу звуки. Негромкие, но отчетливые: льющаяся вода в ванной. Волоски на теле встают дыбом, когда я понимаю, что не одна здесь.

Сердце начинает колотиться где-то в горле. Делаю шаг внутрь, стараясь не шуметь. Воздух в квартире недвижимый, спертый, но сквозь него пробивается другой — сладковатый, женский парфюм.

Из-за поворота коридора, ведущего в санузел, доносится шипение душа.

Я замираю посреди гостиной. Мой взгляд скользит по комнате. На диване стоит чужая дорогая кожаная сумка. На спинку накинута легкая шелковая блузка, небрежно брошенная. На столе у дивана стоит полупустой стакан с тем, что похоже на виски.

Вода в душе выключается. Наступает напряженная тишина. Я в панике хватаю старый тяжелый подсвечник и замираю, приготовившись дать ворам отпор.

Слышу звук открывающейся шторки, шаги по кафелю. Я не могу пошевелиться. Не хочу видеть то, что сейчас должно случиться.

Дверь ванной открывается. Клубы пара вырываются в коридор. И из них появляется Вика. Она закутана в банный халат Глеба, тот самый, темно-синий, с вышитым вензелем, который ему подарила моя мама.

Ее мокрые волосы темными прядями лежат на плечах. Она поднимает голову и замирает, увидев меня.

На ее лице нет удивления. Нет даже тени смущения. Только холодная усмешка. Будто она ждала этого визита. Ждала именно меня.

— О, — протягивает любовница мужа. — Кого я вижу. Хозяйка навестила.

Я чувствую, как каменею изнутри. Каждый мускул напряжен до дрожи.

— Что ты здесь делаешь? — выдыхаю я, спрашивая сипло.

— А что, по-твоему, делают в ванной? — Вика небрежно проходит мимо меня в гостиную, будто я призрак, мебель, пустое место. Она пахнет Глебом. Его гелем для душа... — Освежаюсь.

— Как ты сюда попала? — спрашиваю я, и внутри все сжимается в тугой, болезненный узел. Ключи у меня. Дверь была приоткрыта.

— Глеб дал мне ключи, — говорит она просто, садясь на край дивана, сильнее затягивая халат. Ее взгляд скользит по сумке в моей руке. — Он же в больнице, бедняжка. Попросил присмотреть за квартирой, пока его нет. Принести кое-какие его вещи. А заодно и… создать атмосферу уюта к его возвращению, — она улыбается, но я вижу в ее улыбке наглую, беспардонную ложь. Или не ложь? От этой мысли меня тошнит.

— Он не мог дать тебе ключи, — говорю я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Между вами все конечно, — говорю, чтобы разозлить ее, потому что сама я уже ни в чем не уверена.

— Милая, — ее голос становится сладким, ядовитым. — Мужчины всегда так говорят своим бывшим женам. Чтобы успокоить. Он позвонил мне, как только смог. Сказал, где лежит запасной ключ. Пожаловался, как ему одиноко и больно. Как он скучает… по моим поцелуям.

Она смотрит на меня, и в ее глазах — вызов. Эта стерва нагло лжет. Но для чего? Ведь я запросто могу это проверить.

— Слушай, — усмехаюсь, качая головой. — Я правда думала, что ты умнее. Зачем бы он тогда просил меня собрать ему вещи, м? Что думаешь, Вика?

И это самый весомый аргумент, который этой дешевке нечем крыть.

— Этого не может быть! — едва ли не топает она ножкой.

— Еще как может! Поэтому ты либо мне сама рассказываешь, что тут делала, либо я вызываю полицию. Ну что? Какой вариант тебе ближе?

— Я тут живу, ясно? — Вика скрещивает руки на груди и, вздернув подбородок, смотрит на меня.

— А вещи твои где? — не вижу ни единого предмета в этой квартире, который мог бы принадлежать женщине.

— Вот, — дергается в сторону спальни, толкает дверь и кивает на два чемодана, стоящих в ряд.

— Хочешь сказать, что ты только что притащила чемоданы в чужую квартиру, в то время как ее хозяин находится в больнице, и произвела захват чужой жилплощади?

Я не понимаю эту девушку, но я больше чем уверена, что Глебу не понравилось бы ее присутствие в его квартире.

Вика вздергивает подбородок еще выше, но я вижу, как дрожат уголки ее губ. Этот жест — не уверенность, это отчаянная бравада.

— Захват? — переспрашивает она с деланым смешком. — Смешно. Я просто… забочусь о нем. Он сейчас слабый, беззащитный. Ему нужна поддержка. Женская забота. А не бывшая жена, которая только и умеет, что пилить и требовать, — она облизывает губы, набирая воздух. — И потом, это ведь не ты сейчас стоишь в его квартире, пытаешься выставить меня. А я — здесь. Я пришла. Я буду ждать его, сколько потребуется.

Я смотрю на нее и вдруг вижу то, чего не замечала раньше. Не хищницу, охотящуюся на чужого мужа. А женщину, которая отчаянно, до умопомрачения боится остаться одна. С чужим, по сути, ребенком на руках, без ресурсов, без уверенности в завтрашнем дне. И которая выбрала самую легкую, самую тупиковую дорогу — прицепиться к мужчине, который ее не любит, и держаться мертвой хваткой.

От этого осознания не становится легче, но злость немного отпускает.

— Вика, — говорю я устало, — он не хочет тебя видеть. Ты это знаешь. Иначе ты бы не вламывалась сюда тайком, пока он в больнице, не лгала бы про ключи и просьбы. Ты бы просто позвонила ему. Ну или он мог предупредить меня о том, что нужно позвонить тебе. Но проблема в том, что он не упоминал тебя ни разу.

Она дергается, будто от пощечины. Ее наращенные ресницы вздрагивают.

— Ты ничего не знаешь, — шипит она. — Мы с ним… у нас особенная связь. Я чувствую его. Я знаю, что он страдает. Знаю, что ты его мучишь. Я могу дать ему покой. Я могу…