Федя выглядит слишком бледным. Волосы мокрые от пота, прилипли ко лбу. Глаза закрыты, но по сведенным бровям видно, что ему плохо.

Вера поднимает голову, услышав мои шаги. Наши взгляды сталкиваются. В ее глазах раздражение, которое быстро сменяется усталостью.

— Приехал все-таки, — произносит тихо.

Федя приоткрывает веки и замечает меня.

— Па, мне пло-о-охо, — тянет он.

— Будем тебя ставить на ноги, боец, — подмигиваю ему и ставлю пакеты.

Вера разбирает их и уходит на кухню навести лекарство.

— Посиди со мной, — просит сын.

— Я никуда от тебя не денусь, — сажусь рядом, думая о том, что, как только сын вылечится, я костьми лягу, но вернусь домой.

Вера возвращается и дает лекарство Феде.

Когда приходит врач, я испытываю облегчение, надеясь, что сейчас нашему сыну помогут.

После осмотра доктор выписывает рецепты и ставит Феде укол, останавливающий рвоту. Федя постепенно расслабляется, спазм отпускает, и я провожаю врача.

Возвращаюсь в спальню сына, собираясь дать время Вере передохнуть и сам проследить за тем, будет ли сына тошнить еще или нет.

— Пап… извини, — выдыхает он.

— Это мне извиняться, сынок. Я во всем виноват.

— Не… было вкусно… — пытается улыбнуться он.

— В следующий раз я сам тебе приготовлю, — усмехаюсь.

— Договорились, — постепенно засыпает сын, и я наконец-то спускаюсь вниз, к Вере…

— Спасибо, что привез лекарства, — говорит она ровно, глядя куда-то мимо меня.

— Вера, я…

— Тебе пора.

— Знаешь, я останусь до утра! — заявляю решительно.

— Чего? — смотрит растерянно.

— Я останусь и прослежу, что Феде стало лучше. И ты не имеешь права выгнать меня!

Вера

— И ты не имеешь права выгнать меня! — нагло заявляет бывший, а я не сразу понимаю, что он не шутит.

— Прости, что?

— Я сегодя остаюсь ночевать здесь.

— На каком это основании? — смотрю на него, пытаясь понять, наелся ли он осмелина или что с ним случилось.

Внутри все немедленно сжимается в тугой, болезненный комок. Неужели он думает, что один эпизод с больным ребенком дает ему право стереть все границы, которые мы с таким трудом выстроили?

— На основании того, что это мой дом, который я строил, — говорит он тихо, но так, что каждое слово отдается глухим ударом где-то под ребрами.

— А не охренел ли ты, милый? — выплевываю последнее слово. — Дом теперь мой. И ты никакого права на него не имеешь.

— Но дети в этом доме мои! И пока сыну может стать плохо, я никуда не уйду. И вообще, пока есть такая возможность, ты можешь отоспаться. Да и Степана надо будет с утра в школу везти. Неужели тебе настолько невыносимо находиться со мной под одной крышей, что даже сейчас тебя волнует лишь то, чтобы я убрался отсюда?

Он делает шаг ко мне, и я инстинктивно отступаю к кухонному столу, чувствуя, как спина упирается в холодную столешницу.

От него пахнет точно так же, как все те годы, что мы были вместе. Я любила его аромат. Он связан со всем самым лучшим в моей жизни. И сейчас он действует как нервный газ, парализуя волю и заставляя сердце биться с бешеной скоростью.

— Ты не можешь просто… вломиться сюда и диктовать условия, Глеб, — выдыхаю я, но в моем голосе нет прежней твердости, только усталое раздражение. — У нас есть договоренности. Ты бываешь здесь в согласованное время. Ночью — нет.

— Договоренности? — он усмехается, коротко и горько. — Для того и нужны договоренности, что их всегда можно пересмотреть.

От возмущения у меня вспыхивают щеки и перехватывает дыхание.

— То есть? Ты что, претендуешь на дом? — по спине сползает ледяная капля пота.

— Вера, — он произносит мое имя такой интонацией, будто я сморозила глупость. — Конечно нет. Я про детей и мое право находиться на одной с ними территории.

Он явно осмелел. Интересно, с чего?

— Значит, для этого ты построил гостевой дом? Вот и спи тогда там.

— Исключено!

— Почему это?

— Там еще не сделан ремонт и нет никакой мебели.

— Это разве мои проблемы? — я не могу остаться с ним под одной крышей. Это всколыхнет море ненужный воспоминаний.

— И вообще, как ты себе в таком случае представляешь мою помощь?

— Наверное, никак, — пожимаю плечами, стараясь выглядеть равнодушной, хотя внутри все клокочет.

Глеб стоит и смотрит на меня тяжелым взглядом. Он всегда умел видеть меня насквозь. И сейчас он пользуется этим.

— Вера, — его голос становится тише. — Я же знаю тебя. Ты глаз не сомкнешь, будешь проверять Федю каждые полчаса. А утром будешь едва стоять на ногах. Федя уснул, но ночь длинная, и его может снова вырвать. Степана завтра нужно поднять, накормить и отвезти в школу. Ты собираешься одна со всем этим справляться? Когда можешь просто… позволить мне помочь. Хотя бы в этом. Всего одна ночь.

Его слова попадают точно в цель. Он говорит о том, о чем я сама думала последний час. Но принять помощь от него — значит снова впустить его в свою жизнь. Пусть даже на шаг. А я так боюсь, что одного шага будет достаточно, чтобы все рухнуло. Чтобы я снова начала ждать, прощать, надеяться. Чтобы боль вернулась с новой силой.

— Я справлялась одна и до тебя, — говорю я, но это звучит слабо и по-детски упрямо.

— Да, и я горжусь тобой, — парирует он беззлобно. — Но сейчас экстренная ситуация. Не отказывайся из гордости. Детям тоже будет полезно увидеть, что и после развода у них есть не только мама в трудную минуту, но и папа.

Он упоминает детей, и это самый точный удар. Потому что я видела сегодня, как Федя ожил, заметив отца у своей кровати. И Степан все равно старается быть где-то рядом в последнее время. Им нужно видеть, что мы, даже разругавшись, не бросим их.

Я отворачиваюсь, чтобы он не увидел, как глаза предательски затягивает пеленой. Смотрю в темное окно, где отражаемся мы с Глебом.

— Где ты собираешься спать? — спрашиваю я наконец и сама ненавижу себя за то, что уступаю.

— У Фёдора на диване.

— Хорошо, — выдыхаю я, сдаваясь. Не потому, что верю ему, а потому, что у меня действительно нет сил. — Но только на эту ночь. И ты уедешь вместе со Степаном.

— Договорились, — кивает он. Слышу облегчение в его голосе.

Я прохожу мимо него на кухню, чтобы поставить чайник. Нужно сделать что-то обыденное, чтобы вернуть ощущение контроля. Глеб не следует за мной. Слышу, как он поднимается наверх, наверное проверить Федю. Звук его шагов на лестнице такой знакомый, такой… домашний. От этого в горле встает ком.

Чайник закипает. Я завариваю ромашку. Мне нужно успокоить нервы. Сижу за кухонным столом, обхватив чашку ладонями, и смотрю на пар, поднимающийся над ней. В доме тихо. Слишком тихо. Я привыкла к тишине, но сегодня она другая. Она наполнена его присутствием. Даже когда он наверху, я чувствую его здесь. Как будто дом затаил дыхание и ждет, чем все это закончится.

А я надеюсь, что это последние сюрпризы и завтра все снова будет как и прежде…

Глеб

Сна ни в одном глазу.

Ворочаюсь, прислушиваюсь к звукам, к сопению сына.

Сердце не на месте от всего, что происходит. Судя по всему, Федору стало лучше, и теперь я могу сосредоточиться на эмоциях, вызванных возвращением домой.

Все эти запахи, звуки и ощущение в целом — все это настолько будоражит сознание, что мне даже дышать сложно от переизбытка эмоций.

А еще всего лишь через холл от меня спит Вера. И я с трудом сдерживаюсь, чтобы не заглянуть к ней. А меня ведь так и тянет послушать, как она дышит. Да и просто подышать с ней одним воздухом, когда жена не смотрит на меня как на паразита.

Слышу тихие шаги в холле. Вздрагиваю, но дожидаюсь, пока они стихнут. Выжидаю какое-то время, а затем резко встаю. Не могу лежать. Тишина давит.

Тихо выхожу в коридор. Дом спит.

Стараясь никого не разбудить, направляюсь на кухню за водой. И замираю на пороге.