Вера сидит за столом в темноте, у окна, освещенная только бледным светом уличного фонаря. В руке у нее дымится чашка. Она просто сидит, уставившись в черный квадрат окна.

Сердце пропускает удар, а потом начинает колотиться с такой силой, что кажется, звук разносится по всему дому. Она не реагирует на меня.

А я стою и смотрю. На ее профиль, на знакомую линию шеи, на волосы, выбившиеся из хвоста. Она выглядит такой измотанной и… маленькой. Не той твердой, отгородившейся от меня высокой стеной женщиной, а той Верой, которая могла присоединиться ко мне ночью на кухне, потому что не спалось. Мы могли сидеть так вместе, пить чай и тихо болтать обо всем на свете.

Я делаю шаг, и половица подо мной громко скрипит.

Вера вздрагивает и оборачивается. В темноте я не вижу выражения ее глаз, но чувствую, как все ее тело напрягается, приготовившись к обороне.

— Не спится? — выдавливаю я шепотом.

Она медленно поворачивается обратно к окну.

— Глеб, ты беспокойный гость, — говорит без эмоций. — Ходишь как хозяин.

— Я... воды хотел, — бормочу я, чувствуя себя нелепо.

— Бери. Ты знаешь, где стаканы.

Я наливаю воды и делаю глоток. Ледяная жидкость не успокаивает взбесившуюся сердечную мышцу. Поворачиваюсь к Вере, прислоняясь к столешнице.

— Кажется, сыну лучше.

— Спит спокойно. Температуры нет.

— И рвоты не было.

Повисает тягостная тишина. Густая, липкая. Мы никогда не умели молчать друг с другом неловко. Тишина между нами всегда была уютной, наполненной пониманием. А теперь она режет по живому.

— Вера... — начинаю я, не зная, что сказать дальше.

“Прости”? “Давай попробуем”? Все слова кажутся пустыми и избитыми.

— Не надо, Глеб, — она прерывает меня, все так же глядя в окно. — Не надо ничего говорить. Просто... выпей свою воду и иди обратно. Или домой. Неважно.

— Я не могу просто уйти, — вырывается у меня, и я слышу в своем голосе ту самую отчаянную решимость, что накатила ночью. — Я не могу делать вид, что я здесь всего лишь гость.

— Это было твое решение, — пожимает она плечами и наконец поворачивает голову, и в полумраке я вижу ее глаза. В них нет слез. Только бесконечная усталость и какое-то ледяное, безжалостное понимание. — Ты ничего не изменишь. Ты все еще думаешь, что проблемы решаются действиями. Купить, построить, привезти. А я... — ее голос дрожит, и она на секунду зажмуривается. — Я устала от твоего постоянного присутствия. Будто мы и не разводились вовсе. И знаешь, я устала видеть тебя. Для чего все это? Каждая встреча — новая боль. Я хочу тишины. Просто тихой, предсказуемой жизни, где завтра будет таким же, как сегодня. Без сюрпризов. Без... тебя.

Каждое ее слово ранит. Я чувствую, как растворяется надежда.

— Я знаю, — шепчу я. — Я все испортил. И я не знаю, как это починить. Никакими деньгами. Никакими домами. Но, Вера... я не могу жить с мыслью, что мне нет места рядом с тобой. Что я должен звонить и спрашивать разрешения увидеть детей. Я боюсь однажды встретить знакомых, которые оповестят меня о твоей свадьбе с другим. Я просто не вынесу этого.

— Теперь моя личная жизнь тебя не касается. Не твое дело, живу я одна или выхожу замуж.

— Это не так! — я делаю шаг вперед, и она инстинктивно выставляет руку перед собой. Этот жест останавливает меня. И я отступаю — Ты уверена, что он, твой Краснов, даст тебе покой и тишину? Или ты просто играешь на публику? Неужели ты готова прыгнуть в любые объятия, лишь бы не мои?

— Это не игра, Глеб, — вздыхает она устало. — Это... передышка. С ним легко. И не нужно постоянно быть настороже, ждать подвоха. С ним просто.

— Но это пока. У нас тоже было все просто, — с горечью повторяю я. — В какой момент наша жизнь стала сложной? Неужели пятнадцать лет, дети, общий дом, общая жизнь — все это оказалось слишком сложным? Это была такая обуза?

— Нет, Глеб. Похоже, что это было обузой только для тебя. И пока ты не сделал это просто невыносимым… А теперь мне сложно строить новую жизнь, в то время, когда ты маячишь перед глазами. Нас больше нет. Есть я и дети. И есть ты. Отдельно.

Я слушаю ее и чувствую, как рушится последняя надежда. Не на мгновенное примирение, а на саму возможность когда-нибудь достучаться до жены. Она не просто злится. Она отгоревала, похоронила нас и закрыла дверь склепа на тяжелый замок. А я все еще пытаюсь сдвинуть тяжелую крышку гроба изнутри, умирая заживо.

— Значит, все? — спрашиваю я, и голос мой срывается. — Просто... точка? Я буду платить алименты, забирать детей по выходным, и мы будем вежливо обсуждать родительские собрания? И все?

Она поднимает голову. Вижу блеск в глазах.

— Да, Глеб. Именно так. Это и есть наша новая реальность. К которой я пытаюсь привыкнуть. А ты своей стройкой, своими ночными визитами, своим... присутствием только мешаешь. Мешаешь мне дышать. Мешаешь им привыкнуть.

А ведь когда-то она дышала мной, а теперь я мешаю дышать. Это… больно.

— Хорошо, — говорю я, чувствуя, как пересохло в горле. — Хорошо, Вера. Я... я понял.

Я ставлю стакан в раковину и направляюсь к выходу из кухни.

— Глеб.

Я замираю, надеясь услышать что-то… другое.

— Не проспи утром. Степану нельзя опаздывать.

Вера

— Стоять, — перегораживаю путь бывшему, когда он заходит на наш участок.

— Привет, Вера, — улыбается он, протягивая мне цветы, которые я не заметила сразу, достав их из-за спины. — Это тебе.

Забираю букет, растерянно смотря на него, и только потом понимаю, что я зря это сделала.

— Это лишнее, Глеб.

— Да ладно тебе. Чего так напряглась? — усмехается наглец и смотрит так пристально, будто пару ночей назад он спал не просто со мной под одной крышей, но и в моей кровати. — Просто захотел подарить тебе цветы — и подарил.

— Все равно лишнее, — пытаюсь обратно впихнуть ему ароматную охапку, но он ни в какую не берет.

— Это теперь твое. Не приму обратно, — произносит все с той же усмешкой, на которую я не знаю, как реагировать.

— Что ты тут делаешь?

Сегодня я работаю из дома, решив не ездить в офис. И конечно же, я совсем не ожидала, что мой бывший тут слоняется, как у себя дома.

— Да вот хотел в домике для гостей кое-что подделать.

— Это тоже лишнее, Глеб. Ты построил дом. На этом закончим.

— Так это не работает, — впивается взглядом в мои глаза. — Я сделаю там отделку.

— Для этого существуют рабочие.

— И они будут все делать под моим руководством.

— Хватит придумывать поводы, чтобы все время быть у меня на глазах! — повышаю голос. Потому что это невыносимо — каждый день видеть его.

Глеб не отводит взгляда. Улыбка с его лица медленно сходит.

— Это не повод, Вера. Это обязательство. Я начал это — я закончу. Так всегда было. Или ты хочешь, чтобы этим занялся Краснов?

— Боже! При чем тут он?

— Ну как же! Кто-то ведь должен закончить начатое.

— Но это больше не твоя забота, Глеб! — выдыхаю я, сжимая стебли цветов так, что обертка громко шуршит. — Теперь есть только мои планы на этот дом, на его ремонт, стройку и перестройку. Я, конечно, благодарна тебе за шикарный подарок. Но все. Хватит. Остановись! Если так будет продолжаться дальше, то я… — идея приходит резко, и пугает меня.

— То ты?.. — смотрит нахмурившись.

— То я продам дом и съеду отсюда!

Как только слова покидают мой рот, мне самой становится страшно, что это может оказаться правдой.

Слова повисают в воздухе, острые и безжалостные, как лезвие ножа. Я сама слышу, как они звенят в тишине, и мне становится почти физически плохо.

Продать дом?

Дом, в который мы вложили столько любви, сил, мечтаний? Где каждый уголок помнит смех детей, наши ссоры и примирения, планы на будущее. Но другого выхода я не вижу. Иначе этот кошмар никогда не закончится.

Лицо Глеба меняется. Наглость и самоуверенность сменяются шоком, а затем какой-то злостью. Губы плотно сжимаются, и он играет желваками.