— Спасибо, Лёша. Очень ценно. Правда, — говорю я. — Спасибо тебе и маме.

После его ухода я долго стою в прихожей, глядя на закрытую дверь. Завтра приедет Глеб...

Будет сцена. Разговор. И новый виток отчуждения у детей. А ведь где-то там скоро родится его ребенок. Вика, она ведь никуда не делась. Она ждет. А Глеб, разрываясь между чувством вины перед нами и ответственностью перед ней, становится все более непредсказуемым.

За стеклом глубокая декабрьская ночь. На соседнем доме напротив уже третью неделю мигает гирлянда, слепя синим и желтым светом. Он отражается в лужах от недавней оттепели. Зима в этом году какая-то неуверенная, слякотная. Не снег, не дождь, а какая-то тоскливая полутьма, которую даже огоньки не в силах развеять.

Внутри меня такая же серая, промозглая слякоть. Зима в душе началась в тот день в горах и никуда не уходила. Она лишь затаилась, прикрытая тонким, ненадежным льдом повседневных дел. И я чувствую, как этот лед подтаивает снизу, грозя рухнуть в любую секунду. Остается только понять, под чьим шагом.

Фонарь у забора уже зажегся, освещая редкую, колючую крупу. Мои глаза автоматически скользят по знакомой картине: соседские машины, темные окна соседних домов.

И я замираю.

Напротив нашего дома, в тени между двумя уличными фонарями, стоит машина. Темный внедорожник. Я его не видела раньше, но почему-то леденею. Водительское стекло чуть приоткрыто, и из щели тянется тонкая струйка сигаретного дыма. Кто-то сидит внутри. И смотрит на наш дом.

Мое сердце начинает биться чаще, глухо, как барабанная дробь в пустоте. Это Глеб? Его люди? Или... кто-то другой? Мысли о похищении Степана накатывают панической волной.

Я инстинктивно делаю шаг назад, в глубь комнаты, и спина натыкается на край стола. В темноте ярко вспыхивает экран телефона. Новое сообщение с незнакомого номера.

“Не прячьтесь. Я вижу вас в окне. Нам нужно поговорить. Сейчас же. Выйдите, или мне придется постучаться. Вика”.

Я снова смотрю на ту машину. Струйка дыма исчезла. Водительская дверь начинает медленно, почти бесшумно открываться.

Я выхожу на крыльцо, совершенно не желая впускать эту женщину в дом к своим детям.

У меня нет ни единой мысли, зачем ей понадобилось встретиться со мной. Но ощущение опасности и тревоги, которое живет со мной последний месяц, нарастает еще сильнее.

Вижу, как из темноты между фонарями выходит она. Высокая, стройная, в элегантном бежевом пальто. Даже в тусклом свете видно, что она красива. И от этого внутри все сжимается еще сильнее.

Она останавливается в паре метров от крыльца, не подходя ближе. На лице ни следа улыбки. Вика окидывает меня взглядом, и мне становится не по себе от того, сколько надменности в ее взоре.

— Вера, — произносит она четко. — Прости, что так поздно. Итак… напрямую.

— Мы внезапно перешли на “ты”? — меня потряхивает от панибратства в ее голосе.

— Ну как же, — уголки ее губ слегка приподнимаются. — Мы же почти одна семья.

Меня передергивает от этой фразы, но я не стану сейчас с ней выяснять отношения. По крайней мере, пока не пойму, что ей от меня нужно.

— Чего ты хочешь? — я скрещиваю руки на груди, не столько от холода, сколько чтобы унять дрожь. — Твои сообщения я получила. Считай, цель достигнута. Он твой. Поздравляю.

Она качает головой, и тень скользит по ее лицу.

— Это не так просто.

— Очень даже просто, — шиплю я. — У вас будет ребенок. У нас с ним — развод. Математика простая. Зачем ты здесь? Чтобы лично убедиться, что моя жизнь разрушена?

— Я здесь не для злорадства, — она делает шаг вперед, и я инстинктивно отступаю на ступеньку выше. — Мне нужно с тобой поговорить. О Глебе, и нашей ситуации.

— У нас с тобой нет никакой общей ситуации, — холодно отрезаю я. — Твоя ситуация с ним — это ваши проблемы. Иди к нему и решай свои вопросы.

— Он не отвечает на звонки, — выпаливает она, и в ее голосе впервые прорывается что-то похожее на отчаяние. — Он… после истории с вашим сыном он сменил номер. Заблокировал меня везде. Сказал через адвоката, что все вопросы решать теперь через него. Заявил, что берет на себя финансовую ответственность, но личных контактов больше не будет.

Какая ирония. Мой брошенный муж бросил и свою любовницу. Казалось бы, я должна чувствовать удовлетворение. Но ощущаю лишь тошноту и усталость от всей этой грязи.

— И что? Ты решила, что я — твой новый канал связи? Ты серьезно? — я не сдерживаю короткий, сухой смешок. — Ты разрушила мою семью, а теперь пришла жаловаться, что твой любовник тебя игнорирует? Иди к черту, Вика. У меня нет для тебя ни совета, ни сочувствия.

— Я не жду сочувствия! — она повышает голос и тут же осекается, бросая взгляд на темные окна. Понижает тон. — Мне нужно… понимание. Ты не знаешь всей правды.

— Правды? — я выдыхаю, и пар от дыхания повисает в холодном воздухе между нами. — Какая еще правда? Вы переспали. Случайно, нечаянно, по пьяни — неважно. Результат налицо, — киваю в направлении ее живота, скрытого под пальто. — Это и есть единственная правда, которая меня касается. Все остальное — ваши проблемы.

— Он соврал тебе, — тихо, но очень четко произносит она. — Не было никакого одного раза. Не было пьяного корпоратива. Мы были вместе больше полугода.

Мир вокруг не рушится от этих слов. Он уже рухнул месяц назад. Эти слова лишь подливают горечи, оставшейся после нашего брака. Но мне… почти все равно. Боль достигла такого предела, что новые детали лишь подтверждают диагноз — ампутировать.

— Поздравляю, — повторяю я без эмоций. — Вы прекрасная пара. Лжец и…

— И дура, которая поверила, что у него несчастливая жена, которая его не понимает, и брак сохраняется только ради детей, — заканчивает она за меня, и ее губы искривляет горькая усмешка. — Да, я это слышала. Стандартный набор, да? Я все это проглотила. А потом этот звонок… Я не планировала говорить ему о беременности по телефону. Я паниковала и хотела встретиться. Но он отмахивался, говорил, что уезжает с семьей и что сейчас у него нет на меня времени… Я испугалась, что он просто исчезнет. И набрала номер. А он… он даже не дал мне договорить.

— Зачем ты мне это рассказываешь? — спрашиваю я устало. — Чтобы я пожалела тебя? Чтобы мы стали подругами по несчастью? Он тебя бросил, узнав о ребенке. Добро пожаловать в клуб. Только в моем случае я была законной женой пятнадцать лет. А ты — любовницей полгода. Немного разные исходные.

— Я не прошу жалости! — в ее глазах блестят слезы, но она сглатывает их. — Я… я хочу знать, что мне делать. Он отгородился адвокатами. Говорит только о деньгах, об оформлении. Он смотрит на этого ребенка как на… на ошибку, которую надо оплатить и забыть.

И вот теперь в ее голосе я улавливаю страх. Не девушки, собирающейся отнять мужа, а женщины, которая оказалась одна с нежеланной беременностью.

— Ты думала, будет иначе? — спрашиваю я чуть мягче. — Что он бросит нас, возьмет тебя за руку и поведет в ЗАГС?

Она молчит, сжав губы. Ее пальцы в тонких кожаных перчатках теребят пряжку сумки.

— Я люблю его, — глухо говорит она.

— Нет, — качаю головой я. — Ты любила того, кого он тебе показывал. Успешного и щедрого. Любила бы ты нищего парня, у которого ни гроша за душой, даже чтобы купить тебе кофе в забегаловке? Нет. Ты даже на него не посмотрела бы. И он это прекрасно понимает. Но он внезапно решил, что ему все можно и все будут терпеть его выходки. Это не так. И знаешь… беременность — это твоя ошибка. Если все именно так, как ты говоришь, то он бегал к тебе, чтобы отдыхать от семьи. А ты решила повесить на него хомут тяжелее прежнего. Здесь у него желанные и любимые дети, жена, прошедшая с ним огонь и воду. И нового источника проблем ему не требовалось.

Я вижу, как по ее щеке скатывается слеза. Она смахивает ее с раздражением, будто сердится на собственную слабость.

— Что же мне теперь делать? — этот вопрос уже не ко мне. Он в пространство, в холодную декабрьскую ночь.