— Степан злится до сих пор, — говорю я. — Но даже его злость уже не та, что в первые недели. Тогда это был ураган. Теперь — скорее, холодный ветерок. Он не разговаривает с отцом, игнорирует его приветствия. Но... наблюдает. И мне кажется, теперь он злится больше на себя. За то, что не может отпустить свою обиду.

В этот момент Глеб, закончив короткий разговор с Федей, смотрит в нашу сторону. Замечает Дашу. Он кладет руку на плечо Феде, тот кивает и отходит к дому, на ходу бросая взгляд на брата в бассейне. Потом Глеб отряхивает руки о штаны и направляется к веранде.

Наблюдая за тем, как он приближается, чувствую, что у меня внутри всё по-прежнему сжимается, но уже не так болезненно. Но равнодушной я еще не научилась быть рядом с ним.

Он останавливается у самых ступенек, не поднимаясь.

— Привет, Даш, — говорит он, улыбаясь. — Рад тебя видеть. Как Серега? Говорил, у них тот контракт с северным трестом встал.

Даша вздыхает, понимая, что не может больше так открыто выражать ему свое пренебрежение, как сразу после нашего развода.

— Бьётся, как рыба об лёд. Но не сдается. Вот… попросил посмотреть, как у вас тут… стройка движется.

Глеб кивает, его взгляд на секунду застревает на мне, но я отвожу глаза.

— Скажи ему, что, если нужна помощь, пусть звонит.

— Передам, — говорит Даша, и в её голосе уже нет прежней остроты. Она видит то же, что и я: не монстра, а все того же человека, с которым общались долгие годы. Его измена не превращает его в чудовище, как бы мне ни хотелось обратного. Потому что тогда мне было бы легче разлюбить его.

— Ладно, не буду мешать сплетничать, — Глеб делает шаг назад. Его глаза снова находят меня. — Вера, завтра мы продолжим работать со сваями. Будет шумно.

— Хорошо, — сухо отвечаю я. — Мы к тому времени уже будем собираться.

Он ещё секунду стоит, будто хочет сказать что-то ещё, но потом просто кивает и уходит обратно к шуму и пыли.

Даша долго молчит, глядя вслед ему.

— Чёрт, — наконец выдыхает она. — Кажется… ему очень хочется вернуться…

— Но что это меняет? — говорю я, и голос мой звучит устало. — Достаточно того, что он возобновил общение с детьми. И с каждым днём эта картина всё меньше похожа на ад, а всё больше... на какую-то горькую, кривую норму. И я не знаю, что с этим делать. Боюсь, что, когда мы вернемся с моря, эта “норма” укоренится. И тогда мне придётся либо смириться, либо... вырвать её с корнем. А корни уже пускают побеги, — я киваю в сторону Феди, который снова бежит к стройке. — Они привыкнут, что он здесь…

— Но ты же объясняешь им, что это временно.

— Да… Но я не знаю, что Фёдору говорит отец. Вдруг… он дает ему ложные обещания?

— Ма, а может быть, это… я не поеду с вами? — внезапно говорит за ужином Федя.

— Куда не поедешь? — не сразу понимаю, что он имеет в виду.

— Ну как… на море, — хмурится он, пряча глаза в тарелку.

На мгновение я замираю, застигнутая врасплох подобным заявлением.

— А почему, разреши узнать, ты не хочешь ехать с нами?

— Ну я бы лучше тут остался… С папой, — ковыряется он вилкой в пасте.

Тишина, повисшая после слов Феди, густая и звенящая. Даже Степан перестает жевать и смотрит на брата, широко раскрыв глаза. Моя вилка замирает на полпути ко рту.

С папой.

Эти два слова как нож в сердце.

Глебу удалось то, чего он, казалось, добивался. Он нашел, смог найти путь обратно к сердцу нашего младшего сына.

— С папой? — медленно повторяю я, откладывая вилку. Стараюсь, чтобы голос звучал спокойно, без обвинений. — Ты хочешь остаться здесь, на весь отпуск?

Федя пожимает плечами, все еще не поднимая глаз. Его уши краснеют.

— Ну да… Он же тут будет. И я помогаю ему на стройке. Мне интересно. А на море… на море мы всегда ездим. Скучно…

И я понимаю, почему именно ему внезапно такой отпуск кажется скучным, потому что мы впервые летим без его отца.

— Федя, посмотри на меня, — прошу я мягко. — Это твое искреннее желание? Ты правда не хочешь видеть море, аквапарк? Ты же так ждал этой поездки… Или ты… боишься оставить папу одного?

Я не стану выспрашивать, что именно говорил ему отец. Не хочу ставить сына в положение доносчика или заставлять его защищать одного родителя перед другим, но напрягаюсь внутренне.

Он наконец поднимает взгляд. Я вижу в глазах сына искреннее замешательство и внутренний конфликт.

— Папа… он говорил, что будет скучать, — тихо признается Федя. — Что ему будет одиноко, и что он хочет наверстать то время, что мы не виделись. А на море… на море мы еще успеем.

Я киваю, глотая ком в горле. Так оно и есть. Глеб не давит, играет на любви сына к отцу и на детском сострадании. Это умнее и опаснее.

Степан молчит, но я вижу, как у него раздуваются ноздри, когда он смотрит на брата.

— Сынок, — говорю я, взяв стакан и сделав пару глотков, — то, что папе одиноко, — это правда. И мне его в какой-то степени жаль. Но это взрослая ситуация, которую создали взрослые люди. Ты не можешь и не должен нести ответственность за эмоции папы. Твое дело — быть ребенком. Отдыхать, радоваться, скучать по нему, если хочешь. Но не жертвовать своими планами и своим счастьем, чтобы залечить его одиночество. Это не твоя ответственность.

— Но я не жертвую! — возражает Федя, и в его голосе слышны слезы. — Я просто хочу побыть с ним! Вы его не понимаете сейчас! Он… он все объяснил. Говорит, что очень сожалеет. Что та женщина ему не нужна.

— Я верю, что он сожалеет, — честно говорю я. — И то, что он хочет с тобой проводить время, — это замечательно. Но, Федя, мы планировали эту поездку задолго, оплатив билеты и гостиницу за троих. И ты сам с нетерпением ждал отпуска. Я, ты и Степан. Мы — команда. И если тебя не будет с нами, то мы будем скучать по тебе и захотим вернуться раньше. Но это всего лишь две недели.

Степан молча смотрит в окно, подтверждая мои слова своим угрюмым, обиженным видом.

Федя переводит взгляд с меня на брата. Его детское лицо искажает мука выбора. Он разрывается. И это самое ужасное — видеть, как твой ребенок разрывается между родителями.

— Я… я не знаю, — шепчет он. — Я запутался.

Я встаю, подхожу и обнимаю его за плечи.

— Это нормально — путаться. Это сложная ситуация для всех. Давай так. Поездка запланирована. Билеты куплены. Мы едем. Но я обещаю тебе: как только мы вернемся, ты сможешь проводить с папой столько времени, сколько захочешь, в рамках наших общих договоренностей. Целую неделю гостить у него, если он захочет. Но этот отпуск — наш. Наша традиция. Давай не будем ее ломать. Хорошо?

Я не приказываю. Я предлагаю компромисс и даю ему надежду на будущее, где не нужно выбирать. И я лишь расставляю приоритеты.

Федя тяжело вздыхает и кивает, не глядя на меня.

— Ладно… Поедем.

Степан резко встает из-за стола, без слов убирает свою тарелку в раковину и выходит из кухни. Ему тяжело дается даже этот намек на капитуляцию брата.

Я понимаю, что должна поговорить с Глебом. Объяснить, насколько тяжело сыну, поэтому не надо на него навешивать чувство вины за одиночество отца.

Нужно установить четкие, недвусмысленные границы.

Утром, когда Глеб приезжает проверить строителей до того, как уехать в офис, я выхожу в нему и отзываю в сторонку.

— Глеб. Послезавтра мы уезжаем на две недели. Федя летит с нами. Это не обсуждается. Я понимаю, что ты хочешь с ним проводить время, что вы скучаете друг по другу, но давай ты не будешь давить на него и заставлять чувствовать себя виноватым из-за того, что он не остается с тобой.

Бывший муж хмурится, слушая меня.

— Сам знаешь, что мы планировали с ними отпуск заранее. И сейчас мы не можем все отменить потому, что ты эгоистично желаешь видеть ребенка рядом с собой. Когда мы вернемся, вы сможете встречаться чаще. Но сейчас это наше с детьми время. А пока сними с него эту ответственность и лучше задай настрой на крутой отдых. Надеюсь, ты меня понял.