Она снова тянется ко мне, на этот раз пытаясь коснуться щеки. Ее пальцы, холодные и навязчивые, едва касаются кожи, и меня пробивает такая волна отвращения, что я резко отшатываюсь, как от удара током.

— Не смей меня трогать, — шиплю я. — Ты разрушила мою жизнь одним звонком. Ты думала, что, прикинувшись беременной от меня, получишь пропуск в мир, к которому не имеешь отношения. Ты лгала. А теперь, когда афера раскрылась, ты предлагаешь мне… что? Содержание? Роль приживалки при богатом мужике с чужим ребенком на руках? Ты с ума сошла? Да я на тебя смотреть не могу! Мне нужна моя жена, и мои дети!

Вика замирает. Ее накрашенные губы слегка приоткрываются, игра в обиженную невинность на секунду слетает с лица, обнажая холодную злость.

— Я тебе не приживалка! — выпаливает она. — Я предлагаю тебе обрести семью! Твоя бывшая уже тебя выбросила, она бегает с этим… Красновым! — эта фраза как пощечина. Откуда она об этом знает? — А я… я здесь! Я готова быть с тобой! Что во мне не так? Я молода, красива, я родила тебе…

— ТЫ НЕ РОЖАЛА МНЕ! — рычу я, и эхо разносится по пустующей ночной парковке. Меня трясет. — Ребенок не мой! И ты это знала с самого начала! Ты пыталась меня подставить, Вика! Это был расчет, грязный и мелкий! И даже теперь, когда все вскрылось, ты не отступаешь. Тебе не нужен я. Тебе нужны мои деньги. Мой статус. Дом, который я построил для другой женщины и наших детей.

Она молчит, тяжело дыша. Ее грудь вздымается под обтягивающим топом. Но в ее глазах уже нет слез, только жесткий, непробиваемый расчет.

— И что? — говорит она, вздернув подбородок. — А что плохого в том, чтобы хотеть стабильности? Хотеть лучшей жизни для себя и своего ребенка? Ты можешь это дать. А я… я могу дать тебе то, чего тебе сейчас не хватает. Ты же одинок, Глеб. Я вижу это. Ты скучаешь по семье, по дому, по женскому теплу. Я могу это дать. Без прошлых обид, без упреков. Я не буду тебя пилить, как твоя бывшая. И секс… между нами будет горячий, страстный. Я такое умею!

Эти слова звучат как насмешка. Чистый лист после лжи, манипуляций и разрушенной жизни?

Я смотрю на ее лицо, такое прекрасное и такое пустое внутри. И понимаю самую простую, страшную вещь: даже сейчас, в самой низшей точке, когда жена встречается с другим, а дети отворачиваются, я не настолько опустился, чтобы купить себе суррогат семьи. Чтобы притвориться, что объятия другой женщины желанны и что мне нужен ее уют.

Нет.

Я медленно выдыхаю, и вместе с воздухом из меня будто уходит гнев. Остается кристальная четкость.

— Уходи, Вика, — говорю я твердо. — Уходи и никогда не появляйся в моей жизни снова. Ни звонками, ни сообщениями, ни вот с такими… предложениями. Все вопросы через адвокатов. Ни копейки больше, чем прописано в соглашении о неразглашении. Если ты еще раз попробуешь связаться со мной, Верой или, не дай Бог, с моими детьми — я уничтожу тебя. Я зарою тебя в таких судебных исках, что ты забудешь, как выглядит спокойная жизнь. Тебе не нужны такие проблемы. У тебя есть ребенок. Подумай о нем.

Она бледнеет. В ее глазах мелькает настоящий животный страх. Она знает, что я не блефую. Знает, что могу.

— Ты… ты эгоист, — шепчет она уже без прежней уверенности, отступая на шаг.

— Да, — соглашаюсь я. — В этом ты права. Я эгоист. И мой эгоизм сейчас в том, чтобы оградить свою семью и себя от таких, как ты.

Я разворачиваюсь к подъезду, больше не глядя на нее. Ключи звенят в пальцах. Сердце колотится не от волнения, а от глухой, беспросветной усталости.

— Прощай, Вика.

Я вхожу в подъезд, и тяжелая стеклянная дверь захлопывается за мной, отсекая ее от моего мира. Навсегда.

В лифте я прислоняюсь спиной к стене и закрываю глаза. В темноте под веками всплывает не лицо Вики, а другое, родное. Я снова и снова вижу, как Вера выходит сегодня из машины Краснова. Ее смущенная улыбка, и глаза… счастливые.

Я с трудом сдержался, чтобы не начистить рожу Краснову.

Хотя и понимаю, что виноват в этом сам.

Но у меня и мысли нет принять постыдное предложение Вики.

Мне нужно вернуть то, что было. То, что я сам уничтожил. Но что бы я ни делал, у меня не получится залатать ту дыру, что возникла между мной и женой. Чтобы что-то вернуть, нужно строить заново. С другого места. С другой основы.

А для этого сначала нужно разобрать завалы. До конца.

Лифт останавливается. Я выхожу в коридор. В кармане звонит телефон. Я автоматически вытаскиваю его, ожидая, что это Вика пытается еще раз потребовать что-то. Но на экране высвечивается имя — Вера.

Сердце замирает. Палец застывает над экраном.

Я шумно выдыхаю и принимаю вызов.

— Да, Вера?

— Да, Вера? — сердце колотится чаще, ожидая момента, когда я услышу ее голос.

— Глеб, Скажи, что вы ели с Фёдором? — её голос звенит от напряжения.

— Мы? — мысленно возвращаюсь на несколько часов назад, вспоминая то, чем занимались с Федей. — Мороженое, сладкая вата, кола…

— А ели что? Чем ты его накормил? — теперь в голосе жены нет и намека на спокойствие.

— Федя попросил шаурму… Что случилось? — уже понимаю, что такой допрос не на ровном месте.

— У Фёдора рвота, Глеб. Мне надо понять ее причины. Либо это вирус, либо же пищевое отравление. Где ты покупал ему шаурму?

— В ларьке… — говорю несмело, понимая, как прокосячился.

— А сам ты ел то, что купил ребенку?

— Нет.

— Боже, Глеб! Ты разве не знаешь, что нужно быть осторожным с такой едой и покупать в проверенных местах?

— Федя сказал, что мы уже там брали и все было нормально.

— Да он тебе все что угодно скажет, лишь бы добиться своего.

— Ты вызвала скорую?

— Нет, я позвонила нашему врачу. Я не хочу везти ребенка в инфекционку и цеплять там новую заразу.

— Но уже ночь, Вер.

— Вот ты и доплатишь ему за срочность. Не могу поверить, что ты накормил его неизвестно чем! — в динамике раздается тяжелое дыхание.

— Я буду через тридцать минут, — говорю я в трубку, не спрашивая и не дожидаясь ответа.

Потому что… не могу я сидеть в квартире, когда моим детям плохо. И не знаю, встреча ли с Красновым повлияла, или Вика со своим идиотским предложением, но больше я не намерен мириться с тем, что меня просто вычеркнули из жизни моей семьи.

А Вера… Она может меня ненавидеть, может кричать и пытаться выгнать, но я заеду в аптеку и буду рядом со своей семьей.

В висках пульсирует. Какой же я идиот! Почему доверился ребенку, хотя сам отвечаю за его безопасность?

Я влетаю в первую попавшуюся аптеку, сметаю с полок лекарства, необходимые при таких случаях, расплачиваюсь и прыгаю обратно в салон авто.

Я гоню по ночному городу, надеясь, что сыну скоро станет лучше и это не окажется чем-то серьезным.

Паркуюсь возле забора нашего дома, гашу фары и глушу двигатель. Сижу секунду, глядя на освещенные окна на втором этаже. В комнате Феди.

Вера не звала меня и не будет рада мне. Но сыну плохо, и я не могу иначе.

Схватив пакеты из аптеки, я иду к входу. Использую свой ключ, открываю калитку и твердой походкой двигаюсь к крыльцу.

Дверь мне открывает Степан. Удивленно вскидывает бровь, но, так ничего и не сказав, уходит в гостиную. Я разуваюсь и прохожу за ним.

— Как он? — смотрю на старшего сына, который отдалился от меня за этот год настолько, что порой я очень четко ощущаю себя чужаком в его жизни. И не знаю, что со всем этим делать.

— Блюет, — коротко бросает он, возвращая внимание к своему смартфону.

— Врач уже был?

— Нет, в пути, — отвечает кратко. Но это уже огромный прогресс в наших с ним отношениях.

— Мама наверху?

Кивает, больше не удостоив меня своим вниманием.

Лестница скрипит под моими шагами, и они кажутся оглушительно громкими. Дверь в комнату Феди распахнута.

Вера сидит на краю его кровати, обтирая его влажной тряпкой. Рядом с кроватью стоит тазик, а тумбочка заставлена стаканами с разными жидкостями.