— Ты можешь дать ему только еще больше проблем, — перебиваю я, и в моем голосе нет злорадства. Почему-то именно сейчас мне ее становится жаль. Да, возможно, это глупо и нелогично, вот только счастливый человек никогда не будет так навязываться другому. Но хочется встряхнуть ее и сказать, что насильно мил не будешь. И если она хочет счастья, то ей нужно выйти из этой квартиры без оглядки и жить свою жизнь, не навязываться, а ждать своего человека. Но прежде всего — научиться быть счастливой с собой наедине.

— Помимо того, что Глебу требуется восстановление, его сейчас волнует только налаживание отношений с детьми. И, как ни странно, со мной. А ты для него — напоминание о самой большой ошибке в жизни. Ты правда думаешь, что, заселившись в его квартиру, заставишь его полюбить тебя?

Она молчит, и в этом молчании все ответы.

Я прохожу мимо нее в спальню, открываю шкаф. Начинаю собирать вещи: пижаму, спортивный костюм, несколько футболок, зарядку для телефона. Подхватываю книгу, которую Глеб оставил на тумбочке. Действую спокойно, будто Вики здесь нет и я ее не замечаю.

Она стоит в дверях, наблюдает. Я чувствую ее взгляд спиной.

— Ты издеваешься, — говорит она наконец. — Ты развелась с ним. Ты вычеркнула его из своей жизни. А теперь собираешь ему вещи в больницу, как примерная жена. Зачем? Чтобы снова его мучить? Дать надежду и отнять?

Я замираю с его свитером в руках. Тем самым, мягким, серым, кашемировым, который мы купили вместе в прошлом году.

— Затем, что он отец моих детей и долгие годы был для меня самым близким человеком, — говорю я тихо, не оборачиваясь. — А еще потому, что в этой жизни есть вещи, которые не зависят от того, любишь ты человека или ненавидишь. Ответственность. Совесть. Человеческое отношение. Я не могу бросить близкого человека в трудную минуту. И я не хочу, чтобы Глеб думал, что его выздоровления никто не ждет.

— А разве его кто-то ждет? — горько усмехается Вика. — Только он живет этой тупой иллюзией, что ты его простишь. Думаешь, я не вижу? Он смотрит на тебя так, будто ты воздух. А на меня… на меня он смотрит как на пустое место.

Я поворачиваюсь к ней и вижу в ее глазах настоящую боль.

— Послушай, — я говорю медленно, подбирая слова. — Ты молодая, красивая женщина. У тебя вся жизнь впереди. Зачем ты тратишь ее на мужчину, который не хочет быть с тобой? Который, даже оставшись один, будет ждать другую? Ты достойна большего. Ты достойна быть для кого-то единственной. Первой. А не запасным аэродромом, на который садятся, когда основной закрыт.

Она смотрит на меня, и я вижу, как слезы застилают ее глаза. Она смаргивает их с усилием, не позволяя пролиться.

— Легко тебе говорить, — шепчет она. — У тебя есть дом, дети, деньги. Ты можешь выбирать, простить мужа или быть сильной и независимой. А у меня… у меня ничего нет. Только этот ребенок, от которого даже отец отказался. И Глеб… он был единственным, кто отнесся ко мне по-человечески. Пока я все не испортила.

— Он тебе не нужен, — говорю я твердо. — Тебе нужна стабильность. Уверенность. А не конкретный мужчина. И это разные вещи.

Она молчит, переваривая мои слова. Ее пальцы теребят пояс халата.

— И что мне делать? — спрашивает она, и впервые в ее голосе нет вызова. Только растерянность. — Куда идти? Я уже сказала соседке, что наконец-то съеду от них и ей больше не придется терпеть по ночам детские крики. У меня даже работы нет, потому что мне не с кем оставить ребенка

Я закрываю молнию на сумке. Смотрю на нее. На эту девушку, которая ворвалась в мою жизнь ураганом, разрушила мой брак, а теперь стоит передо мной в халате моего мужа и спрашивает совета.

— Искать работу, и ясли, — отвечаю я. — Обратись, в конце концов, в общественные организации, которые помогают одиноким женщинам. Стряси алименты с отца твоего ребенка. Ведь малыш — это стимул, чтобы стать кем-то. У тебя есть голова на плечах, Вика. Ты ведь как-то попала в компанию к моему мужу. Вот только цель работы у тебя изначально была гнилой. Но ты можешь пользоваться своей головой по назначению гораздо выгоднее, чем пытаться заарканить чужого мужика.

Я перекидываю сумку через плечо и иду к выходу.

— Подожди, — окликает она. — Ты… ты не скажешь ему? Что я здесь была?

Я оборачиваюсь в дверях.

— А что мне ему говорить? Что ты пыталась украсть его халат? — киваю на ее плечи. — Оставь себе. И чемоданы забери. И оставь ключи. Я скажу охране, чтобы сменили замки. И учти, если отсюда что-то пропадет, то в подъезде есть камеры наблюдения, которые смогу доказать твое присутствие. Вряд ли ты захочешь присесть за воровство.

Она кусает губы, но не спорит. Только кивает.

— Ах да! Завтра я приеду и проверю, все ли на месте. И сдай ключи, пожалуйста, консьержке. Я предупрежу ее, чтобы она проверила.

Я выхожу в коридор и нажимаю кнопку лифта. Двери открываются, и я захожу внутрь, чувствуя, как дрожат колени. В голове пустота, только странное, горькое удовлетворение оттого, что я не опустилась до ее уровня. Не стала кричать, оскорблять и выяснять отношения. Просто собрала вещи и ушла.

Но в груди все равно саднит. Потому что, несмотря ни на что, эта сцена — еще одно напоминание о том, что идеального прошлого не вернуть. И даже если Глеб захочет все исправить, история с Викой всегда будет стоять между нами.

Я выхожу из подъезда. Сажусь в машину. Сумка с вещами лежит на пассажирском сиденье. Я смотрю на нее и думаю о том, что сегодня не стану ничего говорить Глебу. А утром, утром я проверю, что квартира снова пуста. И надеюсь, что больше никогда не увижу Вику.

— Пап, ты давай поправляйся. Ты же обещал мне в футбол погонять, — стоит над кроватью отца Фёдор.

— Поправлюсь, сын. Вот только насчет футбола пока не знаю, когда смогу.

— Ну мы и в приставку можем. Или на матч сходить, ты хотел тогда… — осекается он, будто вспомнив что-то.

— Сходим, конечно, — улыбается Глеб.

И в нем впервые за долгое время чувствуется покой.

Степан тоже здесь. Сейчас я не вижу в нем агрессии и какого-то протеста. Он стоит чуть поодаль, у окна, заложив руки в карманы худи. Он не подходит к кровати, но и не уходит. Просто смотрит на отца и хмурится. В его взгляде — сложная смесь: облегчение оттого, что отец жив, и та самая обида, которая никуда не делась. Но сегодня она не колется, не жалит. И кажется, можно уже перешагнуть через нее, но принципиальность не позволяет.

— Степ, — Глеб поворачивает голову к старшему сыну. — Подойди.

Степан медлит. Я вижу, как он сжимает челюсти, как играют желваки. Федя оборачивается к брату, и в его глазах настоящая мольба о том, чтобы сейчас он не демонстрировал характер.

И Степан осторожно приближается. Он останавливается в изножье кровати, глядя не на отца, а куда-то в стену за его головой.

— Ты как? — спрашивает он сипло.

— Жить буду, — Глеб пытается улыбнуться, но выходит криво. — Немного кости зарастут, и снова буду тебя нервировать.

— Ты меня не нервируешь, — бурчит Степан и опускает глаза.

— Это прекрасно, — улыбается бывший. — Значит, поездки до школы будут менее напряженными.

— Я могу сам… — пожимает плечами старший сын.

— Знаю. Ты многое можешь сам, — Глеб смотрит на него, и в этом взгляде столько всего: гордость, вина и сожаление. — Спасибо, что пришел.

Степан дергает плечом, мол, ерунда. Но я вижу, как розовеют его уши. Ему до сих пор трудно принимать благодарность от отца. Трудно позволить себе простить его.

— Ладно, нам пора, — говорю я, чувствуя, что еще немного — и атмосфера в палате станет совсем невыносимой для старшего сына. Все же для одного дня он сделал достаточно много шагов, и не стоит требовать от него больше, чем он готов дать. — Федь, собирайся.

— Мам, ну еще пять минут, — тянет младший.

— Федя, — я смотрю на него строго. — Папе нужно отдыхать. Завтра еще приедем.

— Правда? — Федя оборачивается ко мне с надеждой.