Он смотрит на меня с недоверием.

— А ты?

— Я поднимусь к Степану. А потом… потом, может быть, присоединюсь. Договорились?

Он долго молчит, изучая мое лицо, ищет подвох, иронию, но не находит.

— Договорились, — наконец кивает он.

Я поднимаюсь наверх. За дверью комнаты Степана мертвая тишина. Стучу.

— Войди, — раздается его голос.

Он сидит на кровати, в наушниках, но музыка не играет. Он просто сидит, уставившись в стену.

— Степ, — сажусь рядом.

— Я все слышал, — говорит он, не глядя на меня. — Он опять давит на тебя.

— Нет. На этот раз, кажется, не давит. Он просто… скучает. И боится потерять вас окончательно.

— А ты? — он поворачивает ко мне лицо. Его глаза взрослее его лет. — Ты скучаешь?

Этот прямой вопрос обезоруживает.

— Иногда. По тому, что было. Но не по тому, что стало. И не по тому, кем он оказался.

— А этот… Никита? Он… он нравится тебе?

Я долго думаю, прежде чем ответить. Потому что Степан заслуживает правды.

— Он мне нравится как человек. С ним спокойно. Он не причиняет мне боли. Но это не значит, что он займет место вашего отца в моем сердце или в вашей жизни. Сердце… оно не так устроено. В нем могут быть разные комнаты. И одна, самая большая, всегда будет занята вами двумя. Другая… она сейчас пустует. И, может быть, когда-нибудь там появится кто-то новый. А может, и нет. Но твой папа навсегда останется в еще одной комнате — той, где живут воспоминания о всем хорошем, что у нас было. А по соседству — обида и боль.

Степан молчит, переваривая мои слова.

— Я не хочу, чтобы он страдал, — неожиданно говорит он. — Но я не могу его простить. И я не хочу, чтобы ты возвращалась к нему. Потому что тогда это будет значить, что можно вот так вот поступить, а потом просто… вернуться обратно, будто ничего не было.

— Я не вернусь к нему, Степан. Я обещаю тебе. Мы с папой теперь — это только вы, ваши отношения. А я… я буду искать свой путь. Отдельно от него. Но это не значит, что мы должны враждовать. Спустимся вниз? Папа и Федя ждут.

Он нехотя кивает.

Мы спускаемся в кухню. Глеб и Федя уже сидят за столом. На моей тарелке тоже лежит порция золотистой картошки с грибами. Мы садимся. Тишина сначала кажется неловкой, но Федя, счастливый, что все в сборе, начинает болтать о планах на новый учебный год, о том, как они с папой сегодня измеряли площадь террасы.

Я ем. Картошка действительно вкусная… Я ловлю на себе взгляд Глеба. Он смотрит не с вызовом, а с вопросом. С тем же вопросом, что был в его глазах на крыльце ЗАГСа: “А что, если?..”

Я отвожу глаза. Нет, Глеб. Никаких “если”. Только общие дети, раздельное будущее. Возможно, это и есть та самая “новая нормальность”, горькая, неудобная, но единственно возможная.

А букет Никиты на комоде в прихожей бледнеет в вечерних сумерках, напоминая о другом возможном будущем. Но чтобы прийти к нему, нужно сначала научиться жить в этой тишине за общим столом, где каждый помнит о ноющей ране, но выбирает не причинять повторного вреда.

— Готовы? — смотрю на сыновей. Таких красивых и нарядных в школьной парадной форме и с букетами цветов.

Сегодня Первое сентября, и я провожаю мальчишек на праздничную линейку. На глаза наворачиваются слезы, потому что мои крохи выросли и уже идут в шестой и восьмой классы. А ведь кажется, что совсем недавно все, что им нужно было в жизни, — это мои руки и тепло. И казалось, что так будет вечно. Что они навсегда малыши и мама будет их центром вселенной.

Но время неумолимо.

Теперь передо мной двое парней. Скоро они совсем вырастут, и тогда центром их мира будут совершенно другие люди. Мне же остается пройти с ними этап взросления максимально мягко и помочь отыскать свое место в этом мире. А потом… потом мой большой дом опустеет и мне предстоит учиться жить обособленно от моих птенчиков.

— Ма, ну обязательно этот пиджак? Жарко же, — ворчит Степан.

— Сын, сам знаешь, какие правила для линеек. После обязательно снимешь.

— Ла-а-адно, — хмурится он, явно недовольный тем, что вынужден терпеть ненавистную форму.

— Поехали уже! Опоздаем, — торопит нас Федя.

— Рано еще, не волнуйся.

— Я хочу с друзьями еще пообщаться, — тараторит он.

— Успеешь, — обуваю лодочки и распахиваю дверь.

— А мы что, без папы поедем? — разочарованно рассматривает двор младший.

— Он подъедет сразу в лицей.

— Бли-и-ин, — расстраивается.

— После линейки он обещал вас сводить на аттракционы, — стою на крыльце, дожидаясь, пока мои дети выйдут из дома.

— Я пас, — сразу же заявляет Степан. — У меня планы.

— Хорошо. Но об этом скажешь папе сам.

— Ок, — отвечает он коротко.

За последнее время их отношения сдвинулись с мертвой точки и старший сын начал хоть немного общаться с отцом.

— Так, ладно. Все в машину.

Мотор заводится с тихим урчанием. Я выезжаю со двора и включаю поворотник, наблюдая, как соседи тоже провожают своих учеников.

В салоне тихо играет радио. Дети утыкаются в смартфоны. Степан отгораживается наушниками, сидя на переднем сиденье.

Когда мы наконец-то въезжаем в город с трассы, Федя начинает что-то рассказывать, заставляя меня снова поразиться тому, насколько у меня разные дети. Даже в более раннем возрасте Степа никогда не был таким же болтливым, как его младший брат.

— Смотри, какая тачка! — вдруг говорит Федя, показывая на проезжающий мимо яркий спортивный автомобиль.

— Вау, — отзываюсь я.

— Ма, хочешь такую? Тебе бы пошла.

— Считаешь? — пытаюсь представить себя в этой красотке, и мне становится смешно. Пусть я еще молода, но такой транспорт для молодых парней. Дерзких и решительных. Я же предпочитаю что-то более элегантное.

— Да. Все бы обзавидовались, что у меня такая имбовая мама.

— Боюсь, сын, она бы все время стояла в гараже. Потому что таким низким машинам на наших дорогах сложно.

— Эх. Тогда, когда я перееду в Дубай, заберу тебя с собой и куплю такую машину.

— Договорились, — смеюсь.

Впереди вырастают кирпичные стены лицея. Уже издали видно забитую парковку и людей, потоком направляющихся во внутренний двор.

Когда нам удается найти место, где можно оставить машину, мы присоединяемся к нарядным и радостным детям и родителям.

Глаз радуется при взгляде на украшенный разноцветными шарами и баннерами двор лицея, разноцветье букетов и белоснежные воротнички.

У самых главных ворот, как я и предполагала, припаркована чёрная знакомая машина. Глеб стоит, опершись на капот, в идеально выглаженном костюме.

Федя тут же оживает, как будто его током ударило.

— Папа! — кричит он и машет рукой.

И я тоже радуюсь при виде бывшего, потому что он не подвел детей. Его желание участвовать в жизни мальчишек дорогого стоит. А я никогда не опущусь до того, чтобы стараться вычеркнуть его из их жизни.

Федя улетает вперед и уже обнимается с отцом. Я же набираю в легкие побольше воздуха, оборачиваюсь к Степану.

— Не отставай.

— Ага, — бросает он.

Глеб поднимает глаза, встречаясь с моими. Широкая улыбка, что была адресована нашему сыну, становится более скупой. Он осматривает меня с ног до головы и снова встречается с глазами. Натянуто. Взгляд быстрый, сканирующий.

— Привет, Вера, — кивает он.

— Здравствуй, Глеб, — отвечаю я с той же сдержанной вежливостью.

— С началом учебного года, сын, — делает шаг к Степану, но тот замирает на месте, и тогда Глеб лишь похлопывает его по плечу, не понимая, как вести себя с сыном.

— Ага, было бы с чем поздравлять, — отвечает Степа.

Между нами повисает неловкая пауза.

— Ну, я пойду к своим, — прерывает ее старший сын.

— Да, наверное, пора, — понимаю, что надо сдать детей классным руководителям и занимать место среди других родителей.

— Увидимся после линейки? — с надеждой спрашивает у него Глеб.

— Сорян, у меня с пацанами планы. В другой раз.