— Прости, — говорю я искренне. — У меня правда был тяжелый период. Глеб в больнице, дети...

— Я знаю, — перебивает он мягко. — И я не осуждаю. Но, Вера… ты могла бы мне написать хоть что-то.

Его слова попадают в самую точку. В самое больное место.

— Никита, — начинаю я, но он качает головой.

— Не надо ничего объяснять. Я приехал не давить. Я приехал спросить: может, тебе нужна помощь? Реальная. Перевезти что-то, встретить, забрать детей из школы, пока ты в больнице? Я могу быть просто другом. Если ты позволишь.

Я смотрю на него и чувствую, как защитные стены, которые я выстраивала вокруг себя последние дни, начинают трещать. Он не требует, не настаивает, не ревнует. Он просто предлагает себя, как опору, и от этого мне становится стыдно.

— Спасибо, — выдыхаю я. — Правда, спасибо. Но сегодня я еду забирать Глеба из больницы. И мне кажется... Никит, мне кажется, что тебе не стоит в этом участвовать. Думаю, что и в ближайшее время я вряд ли смогу отыскать свободное время для встреч.

Он кивает, будто именно этого ответа и ждал.

— Понимаю. Тогда прими цветы просто так. И знай, что если что-то изменится, если ты вдруг вспомнишь обо мне, то просто позвони. Я буду рад тебя услышать.

Он протягивает букет. Я беру его, и на мгновение наши пальцы соприкасаются.

— Ты очень хороший человек, Никита, — говорю я тихо. — И ты заслуживаешь женщину, которая будет смотреть только на тебя. Без оглядки на бывшего, без груза прошлого.

— А может… я не боюсь сложностей, — улыбается он грустно. — Ты знаешь мой номер.

Он разворачивается и уходит к своей машине, не оглядываясь. А я стою с букетом в руках и смотрю ему вслед, чувствуя, как внутри что-то щемит. Благодарность. И легкая, светлая грусть.

В больницу я приезжаю с опозданием. Глеб уже сидит в холле на кушетке, переодетый. Сейчас он выглядит чуть лучше, чем после аварии. Но все равно бледный, под глазами тени, ключица зафиксирована бандажом, но в глазах — облегчение.

— Опоздала, — говорит, но без упрека.

— Были дела, — отмахиваюсь, не вдаваясь в подробности. Букет Никиты я оставила в машине.

— Какие? — он смотрит внимательно, и я понимаю, что от него ничего не скрыть.

— Неважно. Ты готов? Документы все забрал?

— Да, — он поднимается, чуть пошатнувшись, и я инстинктивно подхватываю его под руку. На секунду мы замираем. Его тело такое знакомое, такое родное, и в то же время чужое. Он смотрит на меня сверху вниз, и в его взгляде столько всего, что мне хочется провалиться сквозь землю.

— Спасибо, — шепчет он.

— Не за что, — отвечаю я, отпуская его. — Идем. Машина на парковке.

Мы выходим на улицу. Солнце уже клонится к закату, окрашивая все в золотистые тона. Глеб щурится, будто отвык от дневного света.

— Хорошо-то как, — выдыхает он. — Я уж думал, никогда отсюда не выйду.

— Ты же выходил на прогулки, — усмехаюсь.

— Но только теперь я не обязан возвращаться обратно.

Мы садимся в машину. Я завожу двигатель и выезжаю с парковки. В салоне тишина, только тихо играет радио. Глеб смотрит в окно на проплывающие мимо улицы.

— Вера, — вдруг говорит он. — Спасибо тебе за все. За эти дни. Я знаю, ты старалась не для меня, а для детей. Но все равно, спасибо.

Я молчу, потому что не знаю, что ответить. Потому что он прав наполовину. Да, для детей. Но не только…

Мы подъезжаем к его дому. Я паркуюсь у подъезда и смотрю на знакомые окна. Делаю глубокий вдох, и мы поднимаемся.

В очередной раз убеждаюсь, что здесь не было посторонних. Оказывается, после аварии Вика прокралась в больницу и, представившись женой, получила доступ к его личным вещам. И стащила ключи от квартиры. Но с тех пор, как я ее выгнала, она больше не давала о себе знать.

— Помощница придет завтра утром, — говорю я. — Продукты я заказала, должны привезти через час. Лекарства на тумбочке, схема приема написана. Если что-то срочное — звони мне.

Он слушает, не перебивая, а потом вдруг накрывает мою руку, лежащую на ручке двери, своей.

— Вера.

Я замираю. Его ладонь теплая, чуть шершавая, такая знакомая.

— Я знаю, что не имею права тебя просить, — говорит он тихо. — Знаю, что ты ненавидишь меня. Знаю, что у тебя есть Никита или кто-то еще. Но ты для меня навсегда останешься лучшей из женщин.

Я смотрю на его руку, на свои пальцы под ней, и в голове проносится столько всего. Просьба детей, букет Никиты в моей машине, долгие одинокие ночи, когда я просыпалась и тянулась на другую половину кровати, а там было пусто.

— Глеб, — говорю я, и голос мой звучит хрипло. — Это лишнее…

— Я не прошу простить, — перебивает он. — Я прошу просто... не закрывать дверь до конца. Оставить щелочку. Мне больше ничего не надо. Просто знать, что есть надежда.

Я медленно убираю свою руку. Не резко, не грубо. Просто иду к входной двери.

— Иди, — говорю я. — Тебе надо отдыхать.

Он кивает, а я переступаю порог и спускаюсь вниз.

Некоторое время я просто сижу в машине и смотрю на подъезд Глеба. А потом медленно выруливаю со двора и еду домой.

В машине, на заднем сиденье, лежит букет Никиты. Я бросаю на него взгляд в зеркало заднего вида и вдруг понимаю, что не знаю, что с ним делать. Поставить в воду? Выбросить?

Я выбираю первое.

Спустя три месяца

— Даша, ну вы даете! — хожу по новому дому подруги, с восторгом осматривая высоченные пятиметровые потолки. — Боже, как же ты вешала шторы?

— На самом деле, — смеется подруга, — вызывала бригаду. А знаешь, Вер. Никто же не думает о таких моментах, когда речь идет о мечте.

— Это потому, что ты до сих пор витаешь в облаках, — я бы, наверное, не решилась на такие окна.

— Ты говоришь как Сережа, — смеется она.

— Тем не менее он во всем тебе потакает.

— Ну, — разводит она руками, — такой вот он у меня.

— Но знаешь, судя по твоим рассказам, я даже не думала, что здесь такой размах.

— Как-то так, — посмеивается она. — Ты пока рассматривай здесь все, а я пойду из духовки мясо достану.

— Я сейчас подойду помогу.

— Не надо. Я уже все накрыла, осталось мясо.

Подруга уходит на кухню, а я продолжаю блуждать по их новому огромному дому. Прохожусь по второму этажу, мельком взглянув на спальню, а когда возвращаюсь к лестнице, чтобы спуститься, замираю. Потому что по центру гостиной стоит Глеб и неотрывно смотрит на меня.

Сердце пропускает удар, а затем несется галопом. Я замираю на верхней ступеньке, осматривая его с ног до головы. Мы не виделись больше двух месяцев.

После того как он восстановился, мы сменили формат общения. Теперь он приезжает за детьми и ждет их у ворот. А я не выхожу к нему, чтобы не бередить раны. И возвращает он их так же.

Поэтому мне бросается в глаза его новая более короткая стрижка и борода, переставшая быть щетиной, но в то же время выглядящая так аккуратно и стильно, что мне хочет проверить, какая она на ощупь.

На нем темно-синий свитер крупной вязки, который так идет к его глазам, и джинсы. Он поправился после больницы, плечи снова расправились, и весь его облик дышит той самой уверенной силой, которая когда-то свела меня с ума.

Глеб смотрит на меня неотрывно. Два месяца. Два долгих месяца мы не виделись вот так, вживую, без стекол автомобиля и безопасного расстояния.

— Привет, Вера, — говорит он негромко.

— Привет, — выдавливаю я, понимая, что стою как вкопанная.

— Серега пригласил на новоселье, — он делает паузу. — Я не знал, что ты придешь одна. Думал, вы будете с детьми.

— Они у моих родителей. Ночевать остались, — отвечаю, спускаясь наконец вниз. — Завтра у Степана тренировка ранняя, им так удобнее.

— Что ж, вот и увиделись, — усмехается он, но в этой усмешке нет прежней самоуверенности. Скорее, растерянность.

Я останавливаюсь в паре метров от него. Близко, чтобы разглядеть, как изменилось его лицо за эти месяцы. Вижу, что лицо приобрело здоровый цвет.