Сверлим друг друга взглядами, пытаясь выжечь дыру.

Я смотрю на него, чувствуя, как внутри закипает знакомая смесь из обиды, задетой гордости и чего-то еще, чему я боюсь дать название.

— Никита — хороший человек, — говорю я ровно. — Он был рядом, когда мне было трудно. И никогда ничего не требовал взамен.

Глеб кривится, будто от зубной боли.

— Я не спрашивал, какой он хороший. Я спросил — где он? Почему не здесь? Не за этим столом?

— Потому что я не пригласила, — отвечаю, глядя ему прямо в глаза. — Как и тебя, между прочим. Но ты же пришел.

Он молчит, переваривая. Я вижу, как играют желваки на его скулах, как сжимаются пальцы на чашке.

— Значит, между вами ничего серьезного? — уточняет он глухо.

— Глеб, это не твое дело.

— Мое, — он подается вперед, и я инстинктивно отшатываюсь, но стул не дает отодвинуться дальше. — Потому что я ни о ком другом думать не мог весь этот год. И каждый вечер, засыпая в чужой квартире, я представлял, как ты здесь, с детьми, и как я хочу быть рядом. А когда мальчишки прилетали, я выспрашивал у них каждую мелочь о тебе. Как ты выглядишь, чем занимаешься, часто ли улыбаешься, где бываешь?

Его голос срывается, и это так непохоже на него, что у меня перехватывает дыхание.

— Глеб, не надо…

— Надо, — перебивает он. — Я молчал год. Я дал тебе время. Не писал, не звонил, не лез. Думал, может, правда так будет легче. Может, ты встретишь кого-то, кто сделает тебя счастливой. Того, кто не предавал. Но когда вчера увидел, как ты смотрела на Алину, то понял: ты ревнуешь, Вера. Ревнуешь меня так же, как и я тебя. Поэтому даже не думал отказываться от этого завтрака. Ведь я соскучился… А когда представил, что здесь может быть твой этот… то снова чуть не проехал на красный.

Последние слова он произносит почти шепотом.

Внутри меня все переворачивается. Перед глазами проносится тот день, когда я увидела его в больничной палате после аварии. До сих пор помню тот страх, тот самый, липкий, ледяной страх, который я испытала, когда мне позвонили из больницы.

— Ты… — голос не слушается. — Ты поэтому тогда?..

— Да, — он кивает, не отводя взгляда. — Я ехал и думал о тебе. О том, что ты сказала. О том, что я потерял все. И просто перестал видеть дорогу.

В кухне повисает тишина. Только холодильник гудит где-то на фоне да тикают часы в гостиной. Я смотрю на него и вижу не того самоуверенного мужчину, который пятнадцать лет был моей опорой, а потом одним движением все разрушил. Я вижу уставшего, запутавшегося человека, который до сих пор не может простить себя.

— Так. Зря я это, — шепчет он. — Я не должен был тебе это говорить. Не сейчас. Не здесь. Просто… я так устал делать вид, что мне все равно.

Он отодвигает чашку и поднимается.

— Я пойду. Скажи мальчишкам, что заеду вечером. Мы договорились в кино сходить.

Он идет к выходу, и я смотрю на его широкую спину, на то, как напряжены плечи.

— Глеб, — окликаю я, когда его рука уже ложится на ручку двери.

Он замирает. Не оборачивается.

Я встаю. Ноги не слушаются, сердце колотится где-то в горле. Я делаю шаг, второй, третий. Останавливаюсь в шаге от него.

— Ты спрашивал про Никиту, — говорю тихо. — У нас ничего не было. Не потому, что он плохой. А потому, что… потому, что я все это время сравнивала его с тобой. И он проигрывал.

Глеб медленно оборачивается. В его глазах появляется надежда, такая отчаянная, что мне становится страшно.

— Вера…

— Молчи. Каждое утро я просыпалась и тянулась на твою половину кровати, напрасно надеясь найти там твой запах. И когда ты сегодня вошел в эту дверь, у меня внутри все запело. Это всего лишь мои эмоции и никак не меняет нашу ситуацию.

— Тогда зачем ты мне это говоришь?

— Я… — знала бы я сама. — Может, потому, что… я боюсь так и не отпустить тебя. Ведь мне кажется, что ты был самым лучшим из мужчин.

— Был? — делает шаг ко мне. — Или все еще самый лучший?

— Этого я не знаю. Глеб. Ведь тот самый лучший из мужчин не мог мне изменить. А кто этот человек передо мной, я не знаю.

Он молчит пару мгновений, а затем, усмехнувшись, произносит:

— Значит, придется познакомиться, — резко поворачивается к двери. — Парни, спасибо за завтрак. Заеду вечером! — накидывая куртку, кричит так, чтобы дети услышали. И перед тем, как распахнуть дверь, оборачивается ко мне.

— Скоро увидимся, — подмигивает и выходит на улицу.

Предновогодняя суета подхватывает своим вихрем.

Я ухожу с головой в приготовление подарков, украшение дома и подготовку к корпоративу. Мальчики много времени проводят с отцом. И Глеб больше не пытается проникнуть на мою территорию и привести в исполнение свое обещание.

И мне, с одной стороны, обидно, что он лишь потрепал языком, но так ничего и не сделал, а с другой… спокойнее. Потому что я не хочу снова проживать эти все душевные потрясения.

Но в глубине души… я наивно продолжаю чего-то ждать.

Сегодня на работе у нас корпоратив. Традиция нашего шефа — провожать старый год тридцатого декабря. Что, как по мне, максимально неудобно. Все же это самое активное время подготовки семейного торжества.

— Мам, ты сегодня поздно? — спрашивает Федя, наблюдая, как я кручусь перед зеркалом в прихожей.

— Постараюсь не очень, — поправляю клатч и окидываю себя взглядом. Темно-синее платье в пол, волосы уложены в небрежные локоны. Сдержанно, но празднично. — Вы со Степаном справитесь?

— Мы уже не маленькие, — пожимает плечами младший. — Бабушка заедет через час, а папа обещал позвонить проверить, как мы тут.

— Папа? — переспрашиваю, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Ну да, — Федя пожимает плечами.

Киваю, не показывая, как екнуло сердце. Значит, он решил не мозолить мне глаза. И слава богу. Наверное.

Выезжаю со двора и на секунду задерживаю взгляд на том месте, где обычно паркуется его внедорожник. Пусто. Конечно, пусто. Чего я, собственно, жду?

Ресторан “Гранд Холл” встречает гостей морем огней и джазовой музыкой. Тема вечера — венецианский карнавал, поэтому при входе раздают маски. Я выбираю серебристую, с перьями, и, надев её, чувствую себя почти неузнаваемой.

Беру бокал шампанского у проходящего мимо официанта и пристраиваюсь у высокого столика возле окна. За стеклом вид на заснеженный город, огни, суета. А здесь, внутри, — смех, музыка, предвкушение праздника.

— Скучаете? — раздается рядом шепот.

Поворачиваю голову. Рядом стоит мужчина в черном костюме и строгой белой полумаске.

— Отдыхаю, — улыбаюсь вежливо, встречаясь с глазами своего незнакомца. И по коже бегут мурашки, а сердце спотыкается.

Что он тут делает?

Высокий, в смокинге, с короткой стрижкой. Венецианская маска скрывает верхнюю часть лица, оставляя видимыми только губы и подбородок. Но я узнаю его сразу. С первого взгляда. Как можно не узнать человека, с которым прожила пятнадцать лет? Которого любила, носила под сердцем его детей, просыпалась рядом каждое утро?

Он смотрит на меня неотрывно.

Зачем он пришел сюда?

Но он смотрит сверху вниз, горящим взглядом, от которого подкашиваются колени.

— Разрешите пригласить вас на танец?

Я молчу. Потому что если открою рот, то либо разревусь, либо ударю его клатчем по голове. И то и другое сейчас неуместно.

Он протягивает руку. Широкая ладонь с длинными пальцами, с которыми я переплетала свои. Я до сих пор помню, как они гладили меня по щеке, как сжимали мою ладонь в роддоме, как доставляли удовольствие.

И вместо того чтобы послать его куда подальше, я вкладываю свою руку в его.

Он ведет меня в центр зала и опускает руку мне на талию. Даже через ткань платья я чувствую жар его ладони. Вторая рука сжимает мои пальцы. Мы начинаем двигаться в такт музыке.

— Ты с ума сошел, — шепчу я, глядя куда-то ему в шею.

— Давно, — он усмехается. — Ты же знаешь.