— Растить ребенка, — говорю я просто. — Или не растить. Решать тебе. Но не жди от него ничего, кроме денег. И готовься к тому, что однажды эти деньги он тоже может попытаться оспорить.

Мы стоим и молча смотрим друг на друга. Две женщины, связанные одним мужчиной, который испортил жизнь обеим.

— Я ухожу, — наконец говорит она, голос пустой. — Извини, что побеспокоила.

Она разворачивается и делает шаг к воротам.

— Вика, — окликаю я ее.

Она оборачивается, и я вижу в ее глаза проблеск надежды.

— Больше не пиши мне. Не звони. Не подходи к моему дому и к моим детям. Никогда. Если у тебя есть вопросы к Глебу, то решай через адвокатов. Ты для меня не существуешь. Понятно?

Надежда в ее глазах гаснет. Она кивает, коротко, и уходит в темноту. Дверца машины тихо захлопывается. Я жду, пока заводится двигатель, и фары выхватывают из мрака кусок заснеженной дороги, и она наконец-то уезжает.

Холод пробирается под одежду, заставляет вздрогнуть. Я вся дрожу — от холода, от нервного напряжения, от этой чудовищной встречи.

За спиной скрипит дверь. Я оборачиваюсь. В проеме стоит Степан. На нем только футболка и спортивные штаны. Он босой. Его лицо бледное, глаза горят в темноте.

— Это была она? — его голос низкий, хриплый.

— Да, — просто отвечаю я.

— И чего она хотела?

— Ничего важного. Просто… убедиться, что все кончено.

Он смотрит на меня, и я вижу в его взгляде ту же ярость, что и в день разговора в машине.

— Больше не открывай ей дверь, — говорит он. — Никогда.

— Не открою, — обещаю я, зная, что в следующий раз вызову полицию, если она попробует добраться до своего любовника через меня.

И плевать мне на то, что между ними происходит. После развода это окончательно перестанет быть моей проблемой.

— Вера, подожди! — окликает меня на крыльце ЗАГСа Глеб.

Я притормаживаю, а затем оборачиваюсь.

Спустя три месяца нас наконец-то развели. Я держу в руках свою копию свидетельства о расторжении брака и еще не успела понять, что именно чувствую по этому поводу.

— Успел, — выдыхает Глеб, чертя взглядом линии на моем лице.

— Куда? — спрашиваю я, смотря на теперь уже бывшего мужа и отмечая, как он осунулся за то время, что мы не виделись.

Но стрижка свежая, стильная, и борода подстрижена идеально. Будто он готовился к чему-то. Но я мгновенно гоню эти мысли прочь, потому что это не мое дело — чем теперь занимается бывший, если с ним не находятся наши дети. А для кого он прихорашивается и чем заполняет свои дни, мне плевать.

— Что “куда”? — переспрашивает он.

— Куда успел? — напоминаю о том, что он говорил.

— Ах, это, — как-то горько улыбается. — Тебя поймать.

— А я разве прячусь? — наш разговор становится каким-то бредовым и даже, наверное, неловким. Но именно так теперь выглядит наше общение.

— Нет… но мы давно не виделись.

Замолкаем и молча разглядываем друг друга.

— Может, отметим? — внезапно предлагает Глеб.

— Отметим что? — не сразу понимаю, какой может быть повод для праздника.

— Ну как же… свободную жизнь, — произносит он с какой-то горечью.

— Разве это радость? Ну, может, только если для тебя… — чувствую внезапно вспыхнувшее раздражение.

— Да ладно тебе. Давай просто пообедаем и обсудим кое-какие дела.

— Боже, Глеб! Ну какие дела у нас могут теперь быть? — меня злит его упрямство, потому что назад дороги нет. Мы разошлись, и нас ничего не связывает.

— А как же дети? — взгляд становится острым, тяжелым.

— Дети… — тяжело выдыхаю. — Ну что ж, пойдем поговорим про детей, — соглашаюсь принять его предложение.

Мы идем в ресторан, находящийся через квартал. И, сев за стол, я испытываю ненужное дежавю. Потому что всего полгода назад мы довольно часто выбирались куда-то с Глебом. И побывали во всех ресторанах города. Вот и в этот тоже захаживали.

Официант приносит меню. Глеб берёт его, но не открывает, перебирая в руках.

— Как они? — наконец спрашивает он, отводя глаза. — Степан… Федя?

— Живут, — отвечаю кратко. — Федя уже ходит без костылей, гипс сняли. Со Степаном… — делаю паузу, — сложнее. Он много молчит. Психолог говорит, что это нормальная реакция. Но ему нужно время.

— Он всё ещё ненавидит меня?

Вопрос повисает в воздухе, острый и неудобный. Я пожимаю плечами.

— Он не говорит об этом. Но и не спрашивает о тебе. Для него ты сейчас… как пустота. И, кажется, ему так проще.

Глеб поджимает губы.

— А Федя? Он же… он же всегда был мягче.

— Федя делает вид, что тебя не существует. Из солидарности, наверное. Или чтобы не расстраивать меня и Степана. Он тоже ходит к психологу.

— Я хочу их видеть, Вера, — он говорит тихо, но твердо. — Я имею на это право. По решению суда — каждые вторые выходные.

— Знаю, — киваю. — Но, Глеб, они не готовы. Если ты придёшь сейчас, это будет для них новой травмой. Дай им ещё немного времени. Пусть свыкнутся с мыслью, что мы живём отдельно. Потом… потом можно попробовать на нейтральной территории. Ненадолго.

— Сколько? Месяц? Два? Полгода? — в его голосе звучит отчаяние. — Я скучаю по ним каждый день. Я их отец!

— Ты должен был подумать об этом раньше! — вырывается у меня, и я тут же одергиваю себя, понижая голос. — Прости. Но это так. Ты своим решением лишил их отца в том виде, в каком они его знали. Теперь ты для них — источник боли и предательства. И залечивать эти раны нужно аккуратно. Не своим желанием, а их готовностью.

Он откидывается на спинку стула и проводит рукой по лицу. В его глазах — та самая мука, которую я когда-то, наверное, смогла бы прочувствовать. Сейчас же вижу лишь последствия его же выбора.

— Как ты? — неожиданно спрашивает он.

— Что — как я?

— Просто… как ты?

Я смотрю на него, на этого красивого, успешного, несчастного человека, с которым делила жизнь, радости, горести, рождение и первые шаги детей, и не нахожу в себе ничего, кроме усталости.

— Я выживаю, Глеб. Каждый день. Стараюсь быть сильной для детей. Стараюсь не сломаться. Иногда получается, иногда нет. Но я двигаюсь вперед. Потому что назад пути нет.

Он кивает, понимающе. Или делает вид.

— Я всё испортил, — говорит он просто, без пафоса. — Знаю, что эти слова для тебя ничего не значат. Но я… я разрушил всё самое ценное, что у меня было. И теперь живу в этой пустой квартире, где каждый звук отдаётся эхом. И понимаю, что заслужил это.

Мне хочется сказать что-то колкое, что он теперь может заполнить эту пустоту Викой и своим еще не родившимся ребёнком, но я молчу, потому что вижу в его глазах искреннее, глубокое отчаяние. И ненавидеть его уже нет сил. Осталась лишь пустота.

— Что с ней? — всё же спрашиваю, не выдерживая. — С Викой?

Глеб морщится, будто почувствовал дурной запах.

— Не знаю. И не хочу знать. Всё общение — через адвокатов. Она требует денег, квартиру. Угрожает, что не даст мне видеть ребёнка, если не выполню её условия. Стандартный набор, — он горько усмехается. — Она видит во мне ключи к роскошной жизни. И теперь держится за неё всеми силами.

— А ребёнок? — спрашиваю, и внутри что-то сжимается.

— Ребёнок… — Глеб замолкает, глядя в окно. — Он будет. Я буду его обеспечивать. Но быть отцом… Не знаю, смогу ли, и захочу ли. Всё, что связано с ней, вызывает во мне отвращение. И это ужасно, потому что ребёнок-то не виноват.

В этот момент его телефон на столе тихо вибрирует. На экране всплывает имя: “Вика”.

Мы оба смотрим на него. Лицо Глеба каменеет. Он нажимает кнопку отбоя вызова и переворачивает телефон экраном вниз.

— Видишь? — говорит он устало. — Она не отстаёт. Даже сегодня. В день, когда…

Он не договаривает. Но я понимаю. В день, когда наша семья официально перестала существовать.

— Тебе стоит решать эти вопросы, Глеб. Но не при мне. И, ради всего святого, огради от этого детей.

— Обещаю, — кивает он. Потом смотрит на меня, и в его взгляде появляется что-то старое, знакомое. Та самая нежность, что когда-то меня покорила. — Вера… я знаю, что не имею права, но я бы всё отдал, чтобы вернуть… повернуть время вспять и не ездить на тот корпоратив.