— Но хотя бы на минутку…

— Исключено, — обрубает доктор. — Таковы правила.

— Но завтра…

— Приезжайте ближе к обеду, — перебивает он меня.

— Хорошо, спасибо!

За время нахождения в больнице я узнала подробности аварии. Глеб не затормозил на светофоре, и машина влетела в пассажирскую дверь.

Ему повезло, что удар пришелся не со стороны водителя. Потому что иначе он бы вряд ли был сейчас жив.

Я выхожу из больницы, и ночной воздух, резкий и холодный, не приносит облегчения. Сажусь в машину, но руки не слушаются, чтобы вставить ключ. Просто сижу и смотрю на освещенный вход в приемный покой.

Чувство вины, как черная, липкая жижа, которую я пыталась выскоблить из души все эти месяцы, поднимается по горлу. Он уехал после нашего разговора. Моего ультиматума. Я выгнала его. И поэтому он потерял внимательность. А теперь Глеб там, поломанный. И все потому, что я пыталась его оттолкнуть.

Телефон в руке вибрирует, заставляя вздрогнуть. Смотрю на экран и вижу: абонент “Никита”.

Палец замирает над кнопкой “Принять вызов”.

Что я могу сказать ему сейчас?

Я сбрасываю вызов и пишу короткое сообщение: “Извини, Никита. Семейные проблемы. Не могу говорить”.

Отправляю и сразу выключаю телефон. Мир за окном машины, мир, в котором существует симпатичный мужчина, приглашающий на кофе, должен подождать. Здесь и сейчас есть только этот больничный комплекс и два мальчика, которые ждут меня дома.

Дорога до нашего поселка будто бы никогда не закончится.

Я стараюсь вести внимательно. Перестраиваюсь, торможу на светофорах, и каждый раз, когда педаль тормоза уходит под ногу, перед глазами встает картинка того, как машина бывшего несется на красный.

И все из-за меня.

В доме тихо. Степан и Федя уже должны спать. Я поднимаюсь наверх, останавливаюсь сначала у комнаты младшего. Он спит, раскинувшись звездой на кровати. Его лицо в свете ночника кажется таким беззащитным.

Захожу к Степану, но он не спит. Сидит у окна, в наушниках, и смотрит в темноту. Замечает меня и сдергивает затычки с ушей.

— Ну? — спрашивает напряженно, но в глазах, пойманных в отблеске уличного фонаря, читается страх. Он все понимает. Чувствует.

— Папа пришел в себя, — говорю прямо, без предисловий. Степану не нужна ложь. — У него перелом ключицы и ребер. Требуется операция.

Степан замирает. Его лицо каменеет, но я вижу, как дрожит его подбородок.

— Насколько все серьезно?

— Врачи говорят, что жизнь вне опасности.

— Но как так получилось? Кто виноват в аварии? — он задает правильные вопросы.

— Это случайность.

— Случайность, — передразнивает он беззлобно, отворачиваясь к окну. — Он что, забыл, как водить?

— Степ, не надо так.

— А как надо? — резко оборачивается он.

Но в его голосе нет злости. Только боль, та самая, подростковая, которую он маскирует под агрессию. Ему страшно, и он больше не хочет перемен.

— Завтра поедем к нему, — говорю я. — После школы. Вместе.

— Я не поеду.

— Это твой выбор. Но он твой отец. И ему сейчас… одиноко и страшно. А теперь спать, — говорю ему, кивая на наушники.

— Ага, — отвечает он, поднимаясь с подоконника и ложась в постель.

Федя, в отличие от брата, не скрывает эмоций, узнав об отце. Он очень сильно расстроился. Я обнимаю его, глажу по спине, шепчу утешительные слова. Говорю, что папа сильный, что все будет хорошо. Степан молча собирается в школу и не вмешивается в наше общение.

Проводив их, я иду собирать вещи для Глеба. Пижама, туалетные принадлежности, зарядка. Действия привычные, почти механические. Беру его любимый гель для душа, тот самый, запах которого когда-то сводил меня с ума, а теперь лишь щекочет нервы горьким воспоминанием. Кладу в сумку.

И в этот момент, среди тишины и привычных запахов нашего — моего — дома, меня накрывает. Не боль, не жалость. Гнев. Бессильный, яростный гнев.

Гнев на Глеба, за то, что так и не покинул мою жизнь, а теперь заставляет чувствовать эту чертову ответственность. За то, что своим саморазрушением поставил под удар хрупкое спокойствие наших детей.

На себя. За эту жалость, которая сбивает с курса. За то, что, несмотря ни на что, я уже мысленно составляю график дежурств у его кровати.

Звонок в дверь заставляет вздрогнуть. Я протираю лицо ладонями, делаю глубокий вдох и иду открывать.

На пороге стоит Никита. В руках у него бумажный стаканчик с кофе и небольшая бумажная коробка. Он смотрит на меня, и в его глазах — не упрек за вчерашнее, а тихая обеспокоенность.

— Я не звонил, чтобы не беспокоить. Но не смог не приехать, — говорит он просто, протягивая кофе. — Держи. И это, булочки из той пекарни, что ты хвалила. Для детей.

Я беру стаканчик. Тепло от него проникает в закоченевшие пальцы.

— Спасибо, — говорю сипло. — Но… сейчас не лучшее время. Глеб попал в аварию.

Никита явно удивляется, и первый его вопрос вызывает у меня острое желание расплакаться:

— Чем я могу помочь ему и тебе?

Глеб

— Как себя чувствуете? Голова болит? — спрашивает мужчина в белом халате, при этом светит фонариком мне в глаза.

— Гудит, — мой собственный голос звучит чужим, доносясь из какой-то далекой, темной трубы.

Когда я пришел в сознание, то не сразу понял, где именно нахожусь. Белый свет слепил, и на мгновение я решил, будто нахожусь в другом мире.

Но стоило об этом подумать, как перед глазами появился образ Веры, а следом за ним — боль в груди от ее слов.

Значит, жив… Но от этого не легче.

Слова Веры возвращаются ко мне не как звук, а как физический удар — тупой, разрывающий, где-то под грудной клеткой, поверх ломоты в ребрах и ключице. Это последнее, что я помню перед тем, как мир взорвался осколками стекла, а скрежет металла заглушил остальные звуки.

Кажется, я попал в аварию.

Но это почему-то не вызывает никаких эмоций. Думаю только о Вере и о том, что я довел ее до мысли бежать. Спасаться от меня.

Я пытаюсь пошевелиться, но накатывает волна тошноты, смешиваясь с головокружением. Все тело гудит, ноет.

— Вы помните, что случилось?

— Я… — все то, что было после разговора с женой, происходило как в тумане. Помню, что ощущение пустоты и окончательной потери накрыло меня так сильно, что я не хотел ничего.

— Я был за рулем.

— Да. И вам повезло, что удар пришелся со стороны пассажирской двери.

Повезло? Да разве это жизнь, когда те, кого ты любишь, презирают тебя и мечтают больше никогда не видеть?

Но разве я могу их винить в этом? Нет. Я сам просто разрушил свою семью.

Дверь в палату скрипит, отвлекая от горьких мыслей.

Врач ушел, и вместо него в палату проходит санитар с бесстрастным лицом, поправляет капельницу. Я хочу спросить, который час, но язык не слушается, тяжелый и ватный.

Мир снова плывет, и я проваливаюсь в тяжелый сон, где дорога уходит из-под колес снова и снова, а в зеркале заднего вида я вижу Веру, которая убегает от меня.

Я прихожу в себя от тихих голосов. Заставляю себя открыть веки. Лампы уже не режут так сильно глаза.

Вера стоит у окна, ее силуэт на фоне дневного света кажется таким светлым. Она будто ангел. Федя, краем глаза замечая мое движение, оборачивается. Его лицо, бледное от страха, искажает новая волна чувств.

— Как ты? — спрашивает Вера.

— Живой, — хриплю я.

— Завтра сделают операцию на ключице, — приближается к кровати и поправляет край одеяла.

Она не смотрит мне прямо в глаза, ее взгляд скользит по капельнице, монитору, но не по моему лицу.

— Спасибо, что приехала, — выдавливаю я.

— Разве я могла не приехать?

— Ну… вообще-то, теперь да…

Мы оба замолкаем, и наши взгляды встречаются.

— Ты мой близкий человек, — скашивает она взгляд в сторону. — Где еще мне быть? — пожимает плечами Вера. Детей привезу вечером.

— Не стоит пока… Зачем им видеть это?