Он проводит рукой по лицу, и в этот момент на столе вибрирует его телефон, отбрасывая синеватый отсвет на побледневшее лицо.

Я смотрю на него, и всё, что скопилось за эти двое суток: страх, ярость, безысходность, отчаяние и леденящее отчуждение — находит новый фокус.

Его слова о полиции и конкурентах кажутся теперь наивными. Он думает о внешних врагах, слепо веря, что сдал проект и купил безопасность. Но мне кажется, что не все так просто. И самый страшный удар всегда приходит изнутри. Из того хаоса, что он сам и создал.

Мой смартфон лежит дисплеем вниз, и я снова вспоминаю то дикое послание от любовницы мужа. Её слова не просто злят, они отрезвляют, не давая забыть о том, что в то время, как мой ребенок был в опасности, он делился подробностями нашей беды с этой дрянью.

— Ты гарантируешь, что конкурентов поймают? — говорю я тихо. — А кто гарантирует, Глеб, что на смену одним угрозам не придут другие?

Он поднимает на меня усталый, непонимающий взгляд.

— О чем ты?

— О твоей новой реальности, — говорю я, отодвигая чашку с кофе. — Ты внес в нашу жизнь вирус. Измену. И теперь он мутирует. Сначала был телефонный звонок, который прошелся катком по психике моих детей. Потом — похищение, которое чуть не привело к трагедии. И пока мы тут боремся с последствиями, ты все докладываешь своей Вике, чтобы она злорадствовала, — я выплевываю это имя.

— Ты о чем?

Я протягиваю ему телефон.

— Прочитай. Она явно в курсе событий со Степаном и радуется этому.

Глеб медленно берет гаджет и хмурится сильнее.

— И что ты мне хотела показать?

— Ну как же! Читай!

— Но тут ничего нет, — смотрит на меня с подозрением.

— Глеб! — вырываю у него свой телефон, листаю чаты и замираю. Потому что Вика удалила свои сообщения. Нет ни единого ее послания, а я даже не сделала скрины.

Внутренности обжигает злостью.

— Похоже, что она все удалила, — из меня вырывается нервный смешок.

— Ты уверена, что она тебе действительно что-то написала?

— Да. Она была уверена, что мы потеряли сына, и собиралась утешить тебя новым малышом.

Глеб смотрит на меня с сомнением, а затем устало трет глаза.

— Я с ней разберусь

— Перестань, — обрываю я. Мой голос режет тишину, как стекло. — Ты уже ничего не сможешь сделать, потому что сам ей дал это право вести себя таким образом. И знаешь, мне плевать, разберешься или нет, но нашу семью я больше не позволю тронуть.

— Как и я, — смотрит прямо в глаза, показывая, насколько серьезно настроен.

— Нет. Я не собираюсь пожинать это вместе с тобой. Я не буду ждать следующего звонка, угрозы, похищения сына или ее УЗИ-снимка в моем мессенджере. И не позволю, чтобы мои сыновья были под угрозой.

— Вера, такого больше не будет!

— Ты не понял самого главного, Глеб. Дело в том, что ты превратил наш дом, нашу семью в поле боя. И более того, превратил моих детей в мишень. Сегодня это конкуренты, завтра — твоя беременная подруга, которая уже не хочет быть на вторых ролях. Я мать. И моя работа — защищать своих детей. Отныне самая большая угроза для них — это ты. Твои связи, ошибки, проблемы.

Он смотрит на меня нечитаемым взором, но по сжатым челюстям я понимаю, насколько он негодует.

— Вера… Мы переживем это. Я все исправлю.

— Ты ничего не исправишь! — повышаю голос. — Ты не можешь отменить ее беременность. Не можешь стереть из памяти детей тот разговор в машине. Не можешь гарантировать, что завтра какой-нибудь новый конкурент не использует нашу расколотую семью как слабое место. Все твои попытки — это заплатки на дырявой лодке, в которой плывут мои дети.

Я делаю глубокий вдох. Воздух кажется густым и липким.

— Я подаю на развод, Глеб. Завтра. И я буду биться за то, чтобы опекунство было исключительно моим. Ты будешь их видеть, но ты не будешь иметь права принимать решения об их безопасности.

Я слышу, как наверху открывается дверь ванной. Ступают босые ноги по полу. Степан дома. Он жив. И моя задача теперь — построить для него и для Феди новый дом. Крепость. В которой не будет места предательству, лжи и токсичным связям их отца.

Решение, которое зрело с той самой минуты в машине, теперь кристаллизуется, становится твердым, как алмаз. Это не эмоция, а взвешенный выбор. Это единственный способ спасти наших сыновей.

Следующий месяц похож на жуткий, нескончаемый сон. И пусть та часть, когда все происходящее напоминало бред при температуре сорок, завершилась, но развод, перелом Фёдора, замкнутое состояние Степана, походы со старшим сыном к психологу и проверки опеки не позволяют мне не только расслабиться, но и в целом я не вижу просвета. Совершенно.

Глеб полностью переехал в нашу городскую квартиру.

Один он там живет или со своей девкой, я понятия не имею. Радует лишь то, что она оставила меня в покое. Видимо, супруг провел беседу со своей пассией.

Каждое утро начинается с одной и той же мысли: “Прожить этот день”.

Я все делаю по инерции. Выполняю списки дел, составленные с вечера.

Боже, как я ненавижу теперь эти графики и отчеты, которые нужно сдавать в свободное от всего этого кошмара время.

Глеб звонит каждый день. Спрашивает о детях. Просит разрешения приехать. Я каждый раз отвечаю одно и то же:

— Степан не готов тебя видеть. Федя… Федя не говорит о тебе вообще.

Младший сын, похоже, из солидарности со старшим старается не упоминать отца. И не спрашивает о нем. А когда я ловлю его за тем, что он рассматривает старые фото, он тут же прячет их. Стоит ему понять, что пойман с поличным, как сын делает вид, что ничего не было. Будто это может меня и Стёпу смертельно обидеть. А если слышит имя отца в разговоре, замыкается в себе. Это пугает еще больше, чем гнев Степана.

Сегодня Глеб звонит снова, и в его голосе впервые нет заискивающих ноток.

— Вера, хватит. Я их отец. Завтра в четыре я приеду к вам. Мы поговорим. Со Степаном в том числе.

— Он не захочет, Глеб.

— Я не спрашиваю. И передай ему, чтобы готовился к встрече.

Он бросает трубку. Я остаюсь сидеть с телефоном в руке, чувствуя, как притихшая злость снова показывает нос из укрытия.

Неужели он все еще думает, что может командовать? Не понимает, что стены, которые его же поступки возвели между ним и детьми, лишь становятся выше от его нетерпения?

Степан, услышав эту новость, лишь хмыкает, глядя в экран ноутбука.

— Пусть приезжает. Я как раз хочу кое-что сказать ему в лицо.

В его тоне есть что-то новое, чего я не замечала раньше. От этого становится не по себе.

Федя, даже не дослушав разговор, просто встает и на костылях упрыгивает в комнату для гостей, что стала его временным убежищем до того момента, когда с него снимут гипс.

На следующий день, когда дети сидят по комнатам, а тишина в доме снова становится густой и давящей, раздается звонок в дверь.

С недавних пор Глеб не использует собственный ключ, не чувствуя себя у нас дома желанным гостем.

— Кто там? — спрашиваю я в трубку домофона, чувствуя беспричинную тревогу.

— Это Алексей. Лёха. Извините за беспокойство, Вера Сергеевна, Степан дома? У него осталась моя зарядка для пауэрбанка, заскочил забрать.

Я вздыхаю с облегчением и нажимаю кнопку открытия. Лёша — единственный друг, с которым Степан хоть как-то общается последнее время. Парень тихий, спокойный, не лезет с расспросами. Его мама, Ольга, пару раз приносила нам свою выпечку, чтобы как-то поддержать. Ее простая, человеческая доброта сейчас кажется невероятным даром.

Алексей заходит, смущенно здоровается, забирает у Степана зарядку и задерживается на пороге.

— Вера Сергеевна… я, может, не в тему, но… мама сказала, что если вам что-то вдруг нужно… продукты, лекарства, я быстренько на велике или пешком принесу вам… Или если просто Степу куда надо сопроводить, пока… пока не очень безопасно. Я всегда могу.

Он краснеет и тупит взгляд, сжав в руках свою зарядку. И в этот момент, от этой неловкой, искренне предложенной помощи, что-то во мне надламывается. Тонкой, болезненной трещиной. Потому что вот он, простой жест поддержки от соседского мальчишки, в то время как родной отец детей лишь создает проблемы, угрозы и эту вечную, бесконечную драму.