— Мне жаль, — ни капли не лукавлю.

— К сожалению, так часто бывает. Но, к счастью, от нашего развода не успел никто пострадать, кроме нас самих.

— У вас не было детей?

— Нет.

— А ты хотел бы?

— На самом деле у меня есть дочь, — смущенно улыбается. — Но… с ее матерью мы не планировали быть вместе. Поэтому воспитываем вместе, находясь по отдельности.

— Неожиданно и очень по-взрослому.

— Ну а вы с Глебом? Нашли баланс?

Никита делает ответный ход, заступая на мою личную территорию, и в первые мгновения во мне все встает на дыбы. Потому что… кто он такой, чтобы спрашивать о подобном? Но затем я беру себя в руки, напоминая себе, что это вполне нормальный вопрос. И не стоит на него так бурно реагировать.

— Пытаемся. Но… есть свои нюансы. Старший сын не хочет общаться с отцом. И это… причиняет боль не только Глебу, но и самому Степану.

— Мне жаль, — говорит искренне, как раз когда приносят основное блюдо.

Никита искусно уводит разговор в сторону от болезненных тем: вспоминает смешной случай из своего последнего путешествия, рассказывает о странах, в которых бывал, о своей работе. Я ловлю себя на том, что мне по-настоящему интересно.

Когда мы заканчиваем с ужином и встаем, я чувствую не панику, а легкую, странную пустоту: будто отпустила что-то тяжелое, пусть и ненадолго.

Он провожает меня до парковки. Я останавливаюсь возле машины.

— Спасибо, Никита, за чудесный вечер. Ты мастерски отвлек меня от насущных проблем.

Он улыбается, при этом от него исходит волнами такое тепло, что внутри меня тоже будто все отогревается.

— Спасибо, что пришла, Вера. И помни о моем предложении: если захочется просто поговорить — я всегда на связи. Без каких-либо обязательств.

Мы прощаемся. И он целует мне на прощание руку, вызывая у меня учащенное сердцебиение. Потому что… я не знаю губ другого мужчины на своей коже. И это… это пугает. Ведь я совершенно не готова, чтобы меня целовал кто-то другой.

Неужели так будет всегда?

Я еду домой. Когда я въезжаю во двор, первое, что вижу, — машина бывшего мужа. Он здесь? Но почему?

Тревога растекается по венам. И, заглушив двигатель, я бегу в дом, ожидая чего угодно…

Сердце колотится где-то в горле, когда я переступаю порог. Вместо ожидаемой тишины или следов хаоса доносятся знакомые звуки: шкворчание масла на сковороде, смех Феди и низкий, спокойный голос Глеба, что-то объясняющего. Пахнет жареной картошкой с луком и грибами — блюдом, которое Глеб готовит лучше всех и которое обожают мальчишки.

Я останавливаюсь в дверном проеме кухни, не в силах сделать ни шага. Букет кремовых роз кажется мне вдруг невероятно тяжелым и чужеродным. Я машинально прижимаю его к себе, будто пытаясь спрятать.

На кухне царит почти идиллическая картина. Глеб стоит у плиты, в моем фартуке поверх дорогой рубашки, ловко переворачивая картошку. Федя сидит за столом, болтая ногами, и с восхищением смотрит на отца. Степана не видно.

— Мам! — первым замечает меня Федя. — Папа нас ужином кормит! Грибы сам собирал сегодня утром!

Глеб оборачивается. Его взгляд скользит по моему лицу, по платью, задерживается на букете в моих руках. На его лицо быстро набегает тень. Улыбка замирает, становится напряженной.

— Вера. Я… Федя сказал, что Степан один, а у меня как раз были эти грибы… — он говорит немного сбивчиво, что для него нехарактерно. — Решил заскочить, накормить парней. А то ты, наверное, устала после дороги и встречи… — он подчеркивает последнее слово, и его глаза снова прилипают к розам.

Он знает, что я встречалась с мужчиной? Хотя теперь по цветам все понял. И теперь этот ужин выглядит как провокация.

Мол, посмотри, кто здесь по-настоящему заботится о семье. Кто готовит твоим детям их любимую еду. А ты в это время…

— Я не знала, что ты придешь, — говорю я, и мой голос звучит холоднее, чем я планировала. Я опускаю букет на комод в прихожей, вне поля зрения, но жест запоздалый. Его уже заметили. — Степан где?

— В своей комнате. Не вышел, — отвечает Глеб, возвращаясь к сковороде. Его плечи напряжены. — Говорит, не голоден.

Я прохожу на кухню, чувствуя себя чужой на собственной территории. Это моя кухня, мои дети, мой бывший муж у моей плиты. А я словно гостья, нарушившая уютную семейную сцену.

— Мне нужно с ним поговорить, — я направляюсь к лестнице.

— Вера, подожди, — Глеб отставляет сковороду в сторону и делает шаг ко мне. — Давай сначала поговорим мы. Ты же только пришла. Или… тебе нужно срочно куда-то еще? — в его голосе ядовитая смесь ревности и уязвленного самолюбия.

Федя замирает, его взгляд перебегает с отца на меня. Радость с его лица смывается, сменяясь испугом.

— Пап, мам, все нормально? — тихо спрашивает он.

— Все нормально, сынок, — тут же говорит Глеб, не сводя с меня глаз. — Мама просто устала. Иди, пожалуйста, в гостиную, включи мультики. Мы сейчас стол накроем.

Федя нерешительно соскальзывает со стула и выходит, бросая на нас тревожный взгляд.

Мы остаемся одни. Шипение масла на плите — единственный звук, нарушающий тишину.

— Ты где была? — прямо спрашивает Глеб, вытирая руки о фартук.

— Это не твое дело, Глеб, — отвечаю я с той же прямотой.

— С Никитой? — он не отступает. — Федя в восторге от “дяди Никиты”. А сейчас ты приезжаешь домой в новом платье, с букетом… Это его букет?

— Да, — не вижу смысла врать. Вранье сейчас будет выглядеть еще хуже. — Мы выпили кофе. На отдыхе он был очень добр ко всем нам.

— Добр, — передразнивает он меня, и в его глазах вспыхивает знакомый огонь. Тот самый, что зажигался, когда он был в ярости. — И что, Вера? Он добр и заслуживает нового платья, а я — козел, который только и может что строить для тебя домик и кормить детей? Это так теперь работает?

— Работает то, что ты разрушил нашу семью! — не выдерживаю я, повышая голос. — А теперь приходишь и делаешь вид, что ничего не произошло? Что ты можешь просто вломиться сюда и собрать семью за ужином? Ты не имеешь на это права!

— Я имею право быть отцом своим детям! — он тоже кричит, срывая с себя фартук и швыряя его на стул. — А ты… ты везешь их на море, знакомишь с каким-то… чужим мужиком, а потом идешь с ним на свидание! Пока я тут, один, ломаю спину, чтобы закончить то, о чем мы с тобой мечтали!

— Это не свидание! И этот чужой мужик проявил к нам больше человеческого участия за один день, чем ты за последние полгода, если не считать твоих попыток откупиться стройкой!

Мы стоим друг напротив друга, тяжело дыша. Годы совместной жизни, любви, ссор — все это висит между нами невидимой завесой. Мне вдруг становится до боли жаль и его, и себя. Мне тошно оттого, что мы докатились до криков и выяснения отношений.

— Ты хочешь меня заменить, — говорит он уже тише, и в его голосе слышится не злость, а горькое, безнадежное понимание. — Найдешь им нового папу. А я… я останусь тем козлом, который платит алименты и которого навещают по графику.

— Никто их у тебя не отнимает, Глеб! — выдыхаю я. — Но ты не можешь через них вернуть меня! И ты не можешь через этот домик вернуть наше прошлое! Оно сгорело! Ты его сам спалил! А я… я просто пытаюсь выжить. И если общение с нормальным, адекватным человеком, который не предавал меня, помогает мне в этом, то я имею на это право!

Сверху раздается громкий хлопок. Это Степан, видимо, хлопает дверью, давая понять, что слышит все. Напоминание о том, что наши взрослые войны калечат детей.

Глеб отворачивается, проводит рукой по лицу. Когда он снова смотрит на меня, в его глазах только усталость и та самая пустота, которую я заметила в день развода.

— Хорошо, — говорит он глухо. — Хорошо, Вера. Я понял. Я… заберу Федю после ужина, если позволишь. Отвезу к себе. Пока… прогуляюсь.

Он выключает сковороду и направляется в коридор.

— Глеб, подожди, — зову его. Эта его внезапная капитуляция пугает больше, чем гнев. — Поешь с детьми. Ты же для этого и пришел.