— Не говори ерунды, сын. Все будет в порядке, — сажусь в машину. — Позавтракай, пожалуйста.

— Я спать, — бросает он через плечо и уходит во двор, закрывая за собой калитку.

Глеб давит на газ, и машина срывается с места.

Всю дорогу я не свожу глаз с Феди, который лежит с закрытыми глазами, сжимая кулаки.

— Держись, солнышко. Скоро будем на месте, — шепчу я, гладя Федю по волосам.

Глеб сосредоточен на дороге, но по плотно сжатым губам я понимаю, что внутри у него настоящий армагеддон. Я бы себя ни за что не простила, если бы сын пострадал по моей вине. Но честно? Мне плевать на эмоции мужа. Не нужно садиться за руль не выспавшись.

В салоне слышно лишь тяжелое дыхание Феди и рев мотора.

— Мам... — тихо зовет он.

— Я здесь, родной. Я с тобой.

— Это... это я виноват, — его голос дрожит.

— Нет! — это слово вырывается у меня и у Глеба одновременно. — Ни в коем случае, сынок, — добавляю я, чувствуя, как ком подкатывает к горлу. — Это несчастный случай.

— Нет, я. Я не должен был выбегать на улицу.

Глеб ловит мой взгляд в зеркало заднего вида. В его глазах столько боли, вины и отчаяния, что у меня пересыхает во рту.

Мы влетаем на территорию приемного покоя ближайшей районной больницы. Глеб выскакивает из машины и бежит за помощью. Через пару минут к нам уже выходят санитары с каталкой.

В стерильных, пахнущих лекарствами стенах больницы время течет иначе. Федю увозят на рентген. Мы с Глебом остаемся в холодном, пустом коридоре вдвоем. Молчание между нами — густое, тяжелое, как свинец.

Глеб напряжен, как струна. Он прислоняется спиной к холодной кафельной стене, тяжело дыша.

— Я... я даже не смотрел... — начинает он, не поворачиваясь.

— Хватит, Глеб, — прерываю я. Сейчас нет сил ни на обвинения, ни на выяснение отношений. Есть только страх за сына. — Уже не имеет значения.

Но как выясняется позже, все это очень важно. Потому что у сына перелом лодыжки и сведения о случившемся передают в полицию. А это значит, что из-за этого к нам домой должна нагрянуть проверка, по результатам которой назначат комиссию и будет решаться вопрос о постановке нашей семьи на учет.

После всех процедур и того, как Фёдора определяют в палату, я наконец-то еду домой. От предложения Глеба подвезти меня я отказываюсь. Потому что мне просто невыносимо находиться рядом с ним.

По дороге домой звоню Степану. Он уже у друга Лёхи, что живет по соседству. Они играют в приставку, а это значит, старший сын вернется домой вечером.

За окном такси мелькают огни чужого, равнодушного города, и мне кажется, что весь мир ополчился против меня.

Приехав, я захожу в дом. Он кажется слишком пустым и безмолвным. Наверное, я привыкла к постоянному шуму. Но сейчас усталость и тяжесть всего произошедшего придавливают меня, словно бетонная плита. Я прохожу в спальню, падаю на постель и проваливаюсь в забытье.

Когда я открываю глаза, за окном уже темно.

Не сразу понимаю, почему я сплю одна и что вообще произошло. Но затем случившееся обрушивает на меня ледяным водопадом. Волоски на теле встают дыбом от осознания всего того ужаса, что с нами случился, и внутри все леденеет.

Стараюсь отодвинуть мысли о муже подальше. Беру телефон и сначала звоню Феде, узнать, как он. А затем поднимаюсь проверить Степана.

Но старшего сына дома нет. Странно, потому что уже девять вечера. Даже если он заигрался, пора бы уже вернуться. Я набираю номер сына, но его телефон недоступен. Тогда набираю номер родителей Алексея.

— Вера, здравствуй! — отвечает мне Ольга, мама Лёши.

— Оля, привет!

— Как Федя?

— Ему наложили гипс. Операция не требуется. Но ему надо побыть пару дней в больнице.

— Это же надо было такому случиться.

— Никто ни от чего не застрахован, — мне не хочется сейчас обсуждать нашу ситуацию с посторонними. — Оль, ты прости, сейчас нет времени болтать. Передай, пожалуйста, Степану, чтобы собирался. Я выйду его встретить.

— Степану? — удивленно спрашивает она. — Он разве не дома?

— В смысле “не дома”? — у меня внутри все ухает в пропасть. — Он же у вас был…

— Был… — отвечает напряженно. — Вер… Степа ушел домой около часа назад… Разве он не пришел?

— Нет, — говорю онемевшими губами. — Мой сын не пришел домой…

И вот теперь меня накрывает настоящей паникой. Где мой ребенок?

Жуткий страх прокатывается по пищеводу, оседая в животе ледяной глыбой.

Мой сын. Мой старший, чуткий, ранимый мальчик. Он не просто ушел. Он исчез.

Неужели он сбежал от нас, из родного дома, который за последние сутки превратился в руины?

Нет, нет, нет! Он не мог так поступить со мной. Особенно после того кошмара, который устроил его отец и который я не смогла остановить.

Это я виновата. Я не проконтролировала собственного ребенка, позволила ему уйти. Я сама создала условия, в которых он не смог остаться.

Словно в тумане, я набираю номер Глеба. Он берет трубку почти сразу.

— Вера? — прокашливается, будто тоже дремал. — Что-то случилось?

— Случилось, Глеб, — голос дрожит. — Степана нет, — выдыхаю я, и голос срывается. — Его нет, Глеб. Он ушел от Лёхи около часа назад и не дошел до дома. Его телефон не отвечает. С ним что-то случилось, — не выдерживаю и начинаю плакать.

Муж молчит, ничего не говоря, будто не может поверить в услышанное.

— Глеб, ты меня слышишь?

— Я выезжаю, — через несколько секунд говорит он, и в его голосе слышна сталь. — Сиди дома. Он может вернуться. Я подниму на ноги всех, кто может помочь. Мы его найдем.

— Я пока обзвоню его друзей.

Он бросает трубку. А я остаюсь сидеть в темноте, прижимая к груди мертвый телефон, и слушаю пугающую тишину. Мне все кажется, что сейчас сын выглянет из-за угла и скажет, что это был всего лишь пранк.

Где он? На улице, в зимней ночи? Ему холодно? Ему страшно?

И мне кажется, что вариант с тем, что он просто сбежал, не самый жуткий, потому что если он не один… Боже! Мне даже представить это страшно.

Беру себя в руки и начинаю обзванивать родителей всех его друзей. Наплевав на время и ворчание. Все идет к черту.

Ответы однообразны:

“Нет, Вер, его у нас нет. Он не заходил”.

Каждое новое “нет” — это гвоздь в крышку гроба моей надежды. Я звоню даже бывшим одноклассникам, с которыми он давно не общался. Результат тот же.

Время тянется, как смола. Каждая минута — это пытка. Я хожу по дому, от окна к окну, вглядываюсь в темноту, слушаю каждый шорох. Мне мерещатся его шаги, его голос. Но за дверью лишь ветер и безмолвная ночь.

Через сорок минут с диким ревом подъезжает машина Глеба. Он влетает в дом, лицо перекошено, волосы всклокочены. От него пахнет морозом и паникой.

— Что? — один-единственный вопрос, полный отчаяния.

— Ничего. Никто ничего не знает. Телефон выключен.

Он достает свой телефон и снова начинает кому-то звонить. Слышу отрывочные фразы:

— Да, участок вокруг нашего поселка... Да, мальчик, тринадцать лет... Одет в... — Глеб замолкает, смотря на меня. Но я с ужасом понимаю, что не знаю, во что был одет Степан.

— Сейчас позвоню Оле. Спрошу, в чем он был.

— Я еду в полицию, — заявляет муж, уже направляясь к выходу. — Ты оставайся здесь. На всякий случай.

Я киваю, не в силах вымолвить ни слова. Остаюсь одна в оглушающей тишине, которая давит на уши, на разум, на сердце. Я готова отдать все, лишь бы услышать его грубый, ломающийся голос, увидеть его закатывающиеся от скуки глаза. Все что угодно, лишь бы он был жив и здоров.

Проходит еще час. Может, два. Время превращается во врага. Муж организовал поиски. Поселок прочесывает его служба охраны.

Я сижу на кухне, уставившись в стену, и шепчу:

— Вернись, просто вернись.

И вдруг раздается звук ключа в замке. Скрип открывающейся двери. Сердце замирает, а затем начинает биться с бешеной силой. Я срываюсь с места и бегу в прихожую.