— А то что? Этот… — сын делает паузу, — отберет телефон? У себя лучше бы отобрал, раз пользоваться не умеет!

Глеб приближается к машине и замирает, перед тем как распахнуть дверь. Потом все же нажимает на дверную ручку и возвращается в салон, опускаясь в водительское кресло и не смотря на меня.

— Кажется, ты обещал, что связи не будет, — цедит сквозь зубы старший сын.

— Прорывается временами, — выруливает на дорогу супруг.

— Лучше бы ее не было, — бросает сын в сердцах. — Мам, а ты чего молчишь? — кричит он. — Такие семейные выходные ты хотела?

— Разворачивай машину обратно, Глеб, — наконец-то выдавливаю из себя.

— Вер, ты неправильно все поняла, — он игнорирует мою просьбу и продолжает ехать по нашему изначальному маршруту.

— Это ты не понял, как работает блютуз, — бросает ему Степа.

— Степан… — одергиваю сына.

— Что Степан?! — кричит сын. — Так и будешь молча глотать это дерь?..

— Степан! — рявкает Глеб. — Ты как с матерью разговариваешь? — прикрикивает на сына муж.

— А ты как с ней поступаешь? — огрызается тот.

— Это тебя не касается!

— Тогда останови машину, я выйду! Я с тобой, лицемером, никуда не поеду!

— Степ, — поворачиваюсь к сыну. — Мы сейчас вернемся домой и все обсудим.

— Никуда мы не будем возвращаться, — бросает Глеб. — Вы вообще все не так поняли.

— Ага, дебилы же! — фыркает старший. — Непонятно же, что какая-то девка называет тебя папочкой и поздравляет с тем, что беременна.

Теперь мое оцепенение спадает, и сквозь него прорывается боль… не столько за себя, сколько за детей.

— Глеб, разворачивайся! — повторяю я свою просьбу.

— Вер, прекрати. Мы уже половину проехали, — не знаю, на что он еще надеется.

— Я сказала — разворачивай машину! — говорю хрипло, срывающимся голосом. Внутри все горит. — Сейчас же! — кричу я так, что мой голос звенит в воздухе.

Глеб бросает на меня быстрый, испуганный взгляд и тормозит, так что авто заносит. Машина резко останавливается на обочине, занесенной снегом. В салоне повисает гнетущая тишина, нарушаемая лишь тяжелым, свистящим дыханием Феди. Он тяжело дышит. Его глаза, широко раскрытые, безучастно смотрят в спинку переднего кресла.

— Вера, давай поговорим как взрослые люди, — начинает супруг, глядя мне в глаза. — Это не то, о чем ты подумала.

— А о чем я подумала? — спрашиваю на удивление безэмоционально. — Просвети меня, Глеб. О чем я могла подумать, услышав, как незнакомая женщина поздравляет моего мужа с беременностью? Что это твоя давно потерянная сестра-близнец? Или бизнес-партнер, с которым вы так... нестандартно ведете дела?

— Мам... — тихо, почти беззвучно выдыхает Федя.

— Заткнись! — рычит Степан, но непонятно, к кому именно он обращается, к отцу или к младшему брату. — Просто заткнись и вези нас домой.

— Я никуда не поеду, пока мы все не выясним! — Глеб смотрит на сына и поворачивается ко мне, с каким-то горящим взглядом. — Вика... она просто коллега.

— И что, Глеб? — я перебиваю его, и мое спокойствие пугает меня саму. — Ты со всеми своими коллегами так?

Внутри меня растекается злость, трансформируясь в настоящую ярость.

— Вера, не здесь, — тихо, сквозь зубы говорит Глеб, бросая взгляд в зеркало заднего вида на сыновей. — Давай не при детях...

— А что, есть что-то, чего им не следует знать? — несмотря на то что внутри все пылает, лед в моем голосе не тает. — Они уже все услышали. Они уже знают, что у их папы будет ребенок от какой-то Вики. Что еще может быть хуже? Расскажи, Глеб, мне очень интересно.

Он сжимает руль, его пальцы белеют. Он сам опростоволосился и загнал себя в ловушку.

— Это... это было ошибкой, — он говорит, глядя прямо перед собой, избегая всех наших взглядов. — Однократной, глупой ошибкой. Я не хотел, чтобы ты узнала... именно так.

— То есть, если бы я узнала как-то иначе, в более комфортной обстановке, это было бы лучше? — мне хочется не только жалить его сарказмом, я желаю побить его, сделать ему так же невыносимо, заставить прочувствовать всю ту боль, что он причинил нам, физически. Но я не могу это сделать. Не при детях.

— Мам... — снова зовет Федя. — Мама, я хочу домой.

— Сейчас поедем, милый, — чувствую, как горло сдавливает спазм, а глаза горят так, будто в них насыпали песка.

— Я решу эту проблему, обещаю, — напрасно пытается исправить ситуацию муж.

Мне же невыносимо даже находиться рядом с ним. Он мне омерзителен.

— А знаешь, что самое смешное? — вырывается из меня прежде, чем я успеваю себя одернуть. — Ты же так глупо попался! — смеюсь я. — Ты даже не подумал, что мы все слышим.

— Зачем ты с ним разговариваешь! Мам, лучше пойдем поймаем попутку! Вызовем такси! Но я не хочу сидеть с ним в одной машине, — зло выкрикивает Степан. Его лицо искажено гримасой гнева и отвращения.

— Какая попутка? — оборачивается к нему Глеб. — На улице зима!

— Да я лучше замерзну насмерть, чем поеду с тобой куда-то!

Глеб несколько мгновений смотрит на сына, тяжело дыша. Я вижу, как раздуваются его ноздри, как он играет желваками, но не может ничего возразить, потому что сам… Он сам допустил все это.

— Отвези. Нас. Домой, — говорю твердо. — Не порть отдых другим семьям, — прикрываю веки, тяжело сглатываю.

Супругу не остается ничего другого, кроме как развернуть машину.

Глеб больше не пытается оправдываться. Потому что любое слово сейчас — это пуля, направленная в его семью, в его детей.

В салоне царит мертвая тишина. Будто правда кто-то умер. Глеб только играет желваками. А когда его телефон звонит, то он со всей силы бьет по дисплею и отключает гаджет.

В салоне машины снова повисает жуткая тишина. Она звенит в ушах громче любого крика. Степан прожигает взглядом, полным ненависти, затылок отца. По напряженным плечам видно, что он весь один сплошной сгусток ярости. Федя сидит прижавшись лбом к стеклу и даже не двигается. И мне страшно оттого, что Глеб сотворил с нашими детьми все это…

Мы едем обратно.

Величественные горы за окном теперь кажутся немыми свидетелями нашего краха. Каждый поворот серпантина — это шаг в сторону от той жизни, что была у нас еще час назад, к новой, страшной и неизвестной.

Самое жуткое начнется, только когда мы приедем домой. Когда закончится дорога и придется встретиться с реальностью, в которой слова “папа” и “предатель” стали синонимами.

А когда навстречу нам едут запоздавшие друзья, то я с трудом нахожу в себе силы, чтобы ответить на звонок подруги.

— Нам нужно вернуться, Ксюш. У нас… авария…

— Боже! Что случилось? Вам нужна помощь?

— Нет. Это… в городе. Потом расскажу, — выдыхаю тяжко. — Пока надо самой понять, как быть.

— Ну, вы приезжайте, если что. Будем ждать.

— Хорошо, — нагло вру и сбрасываю вызов.

— Мы… я все исправлю, — говорит Глеб. — Я вас только люблю. Тебя. Мне никто не нужен другой.

— Поздно… Теперь поздно, Глеб. Если бы ты хотел только меня, то мы не оказались бы в такой ситуации. И раз так случилось, то впереди у нас один выход. Развод.

— Эй, парни, а машину кто будет помогать разбирать? — кричит вслед сыновьям Глеб, когда Степан и Фёдор выходят из автомобиля и направляются прямиком в дом.

— Сам разбирай! — зло бросает через плечо Стёпа и, нервно справившись с замком, скрывается в доме.

Фёдор оборачивается к нам с мужем, но в итоге следует за братом.

— Вот и как ты их воспитала? — рычит муж по привычке, но затем встречается со мной взглядом, и его запал угасает.

— А ты, получается, вообще никакого отношения к воспитанию детей не имеешь?

Мне тоже совершенно не хочется разбирать вещи. Сейчас мне нужно поговорить с детьми, а потом… потом спрятаться в нору и выть в подушку. Потому что к тому моменту, как мы доехали до дома, меня накрыло такой невыносимой болью, что я не знаю, как до сих пор держу себя в руках.

— К тому же… учитывая случившееся, сейчас они вряд ли будут тебя слушать, — забираю сумочку и тоже направляюсь к крыльцу.